Он мог продолжать и дальше – про дорогу к даю-кво, про гору, селение из одних мужчин, про странное полупредложение Дай-кво принять его обратно. Он был даже готов поведать даже об угрозах Бессемянного выдать его происхождение – с этой мыслью он еще не до конца сжился. О том, что, если Бессемянный останется жить, Итани Нойгу умрет… Однако Лиат дышала уже глубоко и мерно, а когда он приподнялся над ней, чтобы вылезти из постели, пробормотала что-то и забралась глубже под одеяло. Ота оделся. Ночная свеча показывала три четверти: ночь близилась к рассвету. Ота впервые заметил, что руки и ноги у него стали как ватные. Надо было где-то поспать. Снять номер, а может, какую-нибудь койку на пристани, в комнатушке с жаровней на девятеро упившихся моряков.

В желтом, как сливочное масло, свете общей комнаты все так же совещались, хотя тема определенно поменялась. Мадж, которая раньше только наблюдала, сидела теперь напротив Амат, тыча в стол пальцем, и то и дело разражалась долгой цепочкой звуков без заметных промежутков. Ее лицо раскраснелось. Ота слышал гнев в ее голосе, хотя не различал ни слова. Гнев и хмель. Амат оглянулась, заметив, что Ота спускается по лестнице. Она выглядела старше обычного.

Мадж проследила за ее взглядом, посмотрела на закрытую дверь у него за спиной и добавила что-то еще. Амат ответила на том же языке, спокойно, но твердо. Мадж встала, громыхнув скамьей, и направилась к Оте.

– Твоя женщина спать? – спросила она.

– Да, она уснула.

– У моя к ней вопросы. Разбуди ее, – сказала Мадж и встала в повелительную позу. От нее несло вином. Сзади Амат отрицательно покачала головой. Ота жестом извинился. Его отказ словно переломил что-то в островитянке. Глаза у нее заблестели, по щекам побежали слезы.

– Недели, – произнесла она умоляюще. – Я ждать много недели, и все зря. Здесь нет справедливость. Вы, люди, не знай справедливость!

Митат подошла к ней и положила руку на плечо, но Мадж вырвалась и выскочила в другую дверь, вытирая глаза. Когда дверь за ней закрылась, Ота принял позу вопроса.

– Мы сказали ей, что хай, возможно, пожелает провести собственное расследование. А она не поняла, зачем. Думает, он должен покарать преступников немедленно. Когда она услышала, что разбирательство откладывается… – объяснила Митат.

– Не стоит ее слишком винить, – добавила Амат. – Ей все это очень непросто.

Начальник стражи, огромный, как медведь, кашлянул. Увидев, как они с Амат переглянулись, Ота догадался, что речь об островитянке шла не раз.

– Скоро все это закончится, – продолжила Амат. – По крайней мере, для нас. Пока она здесь и готова выступить перед хаем, начало будет положено. А потом пусть едет домой, если захочет.

– А если она захочет сейчас? – спросила Митат, усаживаясь на стол.

– Не захочет, – ответила Амат. – Она в гневе и не уедет, пока не отомстит за дитя. Как Лиат, отдыхает?

– Да, Амат-тя, – отозвался Ота, принимая позу благодарности. – Спит.

– Вилсин-тя уже должен был ее хватиться, – сказала распорядительница. – Ей нельзя выходить наружу, пока все не уляжется.

– Что, еще одна? Да сколько можно? – проворчал Ториш Вайт.

Амат опустила голову на руки. Усталость и время согнули ее – она даже как будто съежилась, – но не сломили. В этот миг Ота проникся к старой наставнице Лиат восхищением.

– Утром я снаряжу гонца, – сказала Амат. – Среди зимы аудиенции приходится ждать не меньше недели.

– Так скоро? – воскликнула Митат. – Но ведь мы даже не знаем, где держали первую девушку и куда она сбежала. У нас не хватит времени ее разыскать!

– Мы воссоздали цепочку событий, – ответила Амат. – Если чего-то и не хватает, утхайем это выяснит, когда нас выслушает хай. Я, конечно, рассчитывала на большее, но хватит и этого. Должно хватить.

На памяти Марчата Вилсина лесные пожары не расползались быстрее, чем эта новость. Еще не рассвело, а прошение Амат Кяан уже попало в руки слуг Господина вестей – раскормленного хайского секретаря, чей титул Вилсин давно считал образчиком глупости. Когда солнце встало на две ладони, в баню к Марчату прибыл посланец с запиской от Эпани. Сверчок-паникер переписал для него основной смысл прошения, да так спешил, что получились едва разборчивые каракули. Впрочем, это было уже неважно. Колесики завертелись.

Письмо Эпани плавало по воде. Зимой, пусть и несуровой, вода в бассейне подогревалась, и от тонущей бумаги шел парок. Чернила размылись, едва соприкоснувшись с водой, и исходили в глубину темными нитями-тенями. Все кончено. Марчат подумал, что уже не в силах помочь миру, и эта мысль, как ни странно, вызвала облегчение. Из ночи в ночь, с тех пор, как Бессемянный, этот хайятский божок-призрак, заявился к нему домой, Марчат не смыкал глаз. А ведь когда-то он слыл умным человеком! Однако в те черные дни ему ничего не приходило в голову, ни единой идеи, ни плана, который изящным ударом все бы предотвратил. Теперь, перед лицом неминуемой беды, он мог лишь одно – прекратить думать. Марчат закрыл глаза и на миг отдался притяжению глубины, уйдя с головой под мелкую водную рябь. Да, наконец больше ни о чем не надо думать.