– Это правда, – сказал он.

– Правда или нет, значения не имеет, – отозвался Хешай-кво. – Иные кары хуже наказаний. Что было, то прошло. И если цепляться за прошлое, ничего не создашь.

– Вы сами в это не верите, – сказал Маати жестче, чем ожидал. Хешай обернулся. Его глаза были сухи и спокойны.

– Ребенка уже ничем не вернешь, – сказал он. – Так чего ради метаться?

– Есть еще справедливость, – ответил Маати. Хешай рассмеялся неприятным, резким смехом. Он встал и пошел на ученика, а тот невольно попятился.

– Справедливость? Так ты этого хочешь? Было бы о чем беспокоиться! Для нас с тобой главное – чтобы за будущий год никто из наших божков не затопил и не спалил город, а может, и весь свет. Вот что важно! Беречь Сарайкет. Играть в дворцовые игры, чтобы хаи не решили отобрать друг у друга женщин и игрушки силой. И ты лезешь сюда со своей справедливостью? Я всю жизнь положил ради мира, которому до меня нет дела даже за деньги. Тебя, меня – нас обоих отняли от семей. Того мальчишку из Удуна, которого мы видели при дворе, зарезал собственный брат, и все аплодировали. Я и его убийцу наказать должен?

– Вы должны поступить правильно, – ответил Маати.

Хешай-кво отмахнулся.

– То, чем мы занимаемся, превыше всех «правильно» и «неправильно»! И если дай-кво тебе этого не разъяснил, считай это моим лучшим уроком.

– Я не согласен. Если не бороться за справедливость…

Хешай-кво помрачнел. Затем он принял позу вопрошания божественной мудрости с оттенком иронии. Маати сглотнул, но от своих слов не отказался.

– Любишь справедливость? – спросил Хешай. – Так знай: она черствее камня. Можешь любить ее сколько угодно – взаимности все равно не дождешься.

– Вряд ли это…

– Только не говори мне, что никогда не грешил, – резко оборвал его Хешай. – Никогда не таскал еду с кухни, не лгал учителю. Не спал с женщиной, которая принадлежит другому.

Маати почувствовал, как что-то внутри него надломилось, как кость, хоть и без боли. В ушах загудело, словно туда влетел пчелиный рой. Он взялся за угол стола и приподнял. Еда, вино, книги, свитки – все съехало на пол. Маати схватился за стул и швырнул его в сторону, а пиалой с бордовой лужицей на дне запустил об стену. Пиала разбилась вдребезги с отрадно громким звоном. Поэт смотрел на него разинув рот, точно у Маати вдруг выросли крылья.

Миг – и ярость ушла так же внезапно, как появилась, а Маати упал на колени, словно кукла с обрезанными нитями. Его трясло от неуемных, как рвота, рыданий. Он почти не заметил, как поэт подошел к нему, склонился и обнял. Маати держался за его широкие плечи и плакал в бурые складки его одеяния, пока тот укачивал его и шептал: прости, прости, прости…

Казалось, это будет тянуться вечно, подобно тому, как река боли может течь сквозь него и никогда не иссякнуть. Однако вышло иначе: спустя некоторое время усталость его успокоила. Маати сел рядом с наставником у перевернутого стола. Огонь успел прогореть – угли, сияющие золотым и алым, еще держали форму поленьев, которыми когда-то были.

– Что ж, – произнес наконец Маати. Его голос звучал глухо. – Я выставил себя ослом, да?

Хешай-кво хмыкнул, узнав собственные слова. Маати неожиданно для себя улыбнулся.

– Для первого раза неплохо, – ответил Хешай-кво. – Со временем научишься. Я ведь не хотел этого говорить. Приплетать сюда Лиат-кя. Просто это дело… с ниппуанкой… если бы я как следует постарался в тот, самый первый раз, когда задумывал Бессемянного, этого бы не произошло. Я не хочу ничего усугублять. Хочу, чтобы все закончилось.

– Я знаю, – сказал Маати.

Некоторое время они сидели молча. Угли в очаге посерели и рассыпались в пепел.

– Говорят, не забываются лишь первая любовь и первая любовница. А если это одна женщина, то и подавно…

– Одна, – проронил Маати.

– Да. И со мной было так же, – сказал Хешай. – Ее звали Ариат Миу. Прекрасней голоса, чем у нее, я в жизни не слышал. Что с ней стало, не знаю.

Маати наклонился к Хешаю и обнял его за плечи. Какое-то время они так и сидели, как два собутыльника. Хешай кивнул, словно в ответ Маати, потом глубоко вздохнул и выдохнул сквозь зубы.

– Что же, надо бы здесь прибраться, пока слуги не увидели. Подбрось дров, ладно? А я зажгу свечи. Темнеть стало раненько…

– Сейчас, Хешай-кво, – ответил Маати.

– Послушай, – окликнул его Хешай. – Ты ведь знаешь, что я никому не расскажу, правда?

Маати принял утвердительную позу. В тусклом свете было не разобрать, заметил ли ее поэт, поэтому юноша опустил руки и сказал в темноту:

– Спасибо.

Они неспешно брели по улице – быстрее раны Лиат не позволяли. Один наемник открывал шествие, второй – замыкал, а Ота двигался рядом. Поначалу, у хайских дворцов, он обнял ее за талию, думая поддержать, однако ее рука, плечо и ребра слишком болели. Как ни странно, Ота даже обрадовался: теперь он мог пристальнее следить за проулками и подворотнями, крышами, тележками торговцев и печами огнедержцев.