Лиат посмотрела на него – неопределенно, но вовсе не обиженно.

– Ты что, заучил это?

– Нет. Я даже не знал, что скажу, пока не сказал.

Она улыбнулась и тут же помрачнела, словно он коснулся чего-то личного, какой-то тайной боли. В груди у него упало. Лиат поймала его взгляд и улыбнулась опять.

– Хочу тебе кое-что показать, Маати-кя. Идем со мной.

Он молча пошел за ней в Дом Вилсинов. С каждым шагом ему становилось все тревожнее. Люди, встречавшиеся на пути, не оглядывались и, казалось, не обращали на них внимания. Маати пытался вести себя как ни в чем не бывало, словно они шли по делу. Когда Лиат закрыла дверь своей комнаты, он начал извиняться.

– Лиат-тя, – сказал Маати. – Если я что-то сделал не так…

Она шлепнула его по рукам, и он оставил позу. К его удивлению, Лиат шагнула вперед, вплотную к нему. Ее губы мягко прижались к его губам. В комнате стало нечем дышать. Лиат отстранилась. Ее лицо было печально и нежно. Она коснулась его волос.

– Ступай. Я приду к вам сегодня вечером.

– Ага, – только и ответил он. Больше на ум ничего не пришло.

Маати остановился в садах нижних дворцов, сел на траву и потрогал губы – будто хотел убедиться, что они на месте, что они есть. Она его поцеловала! По-настоящему! Погладила по волосам… Это было невероятно и жутко: точно идешь по знакомой дорожке и вдруг падаешь в пропасть.

И летишь.

Плот был большой – выдерживал восьмерых. Четверка волов медленно, но верно тянула его против течения по веками проторенной колее. Ота спал на спине, завернувшись в дорожный плащ и несколько грубых шерстяных одеял, одолженных владельцем плота и его девятилетней дочерью. По утрам дочка зажигала жаровню и готовила сладкий рис на миндальном молоке с корицей. По ночам, когда они приставали к берегу, ее отец кормил всех ужином, обычно из курятины и ячменного супа.

Так тянулся день за днем. Оте почти нечем было себя занять – оставалось только смотреть на ползущие мимо деревья, слушать воду да волов, развлекать хозяйскую дочку шутками и песнями, а самого хозяина расспрашивать о речной жизни. К концу последнего дня на воде оба – и хозяин, и дочка – были с ним накоротке. Хозяин угостил его сливовым вином, когда прочие пассажиры отправились спать. О матери девочки никто так и не обмолвился. Впрочем, Ота не спрашивал.

Путешествие подошло к концу в городке-предместье – самом крупном из всех, что Ота видел после Ялакета. Его широкие улицы были вымощены булыжником, а в домах, смотревших на реку или близлежащий сосновый лес, насчитывалось до трех этажей. Благосостояние городка отражалось во всем: в постройках, в пище, на лицах людей. Словно какой-нибудь безымянный квартал хайемского города отделили и перевезли сюда, в лесную глушь.

Ширина и чистота дороги к селению дая-кво Оту не удивила, а поразило другое: можно было нанять паланкин и доехать за день до самых ворот дворца дая-кво, вот только плата оказалась чересчур высока. Ота прошел мимо людей в дорогих шерстяных одеяниях, отороченных мехом – посланников от хайских дворов и торговых представителей, – и направился дальше. На лотках с едой лежали дорогие изысканные яства для заезжей знати и перловая похлебка с курятиной для простолюдинов вроде него.

Ота уже успел привыкнуть к роскошествам и удобствам дороги, но от зрелища селения дая-кво у него по-настоящему захватило дух. Целиком высеченная в скале, деревня, казалось, принадлежала наполовину миру людей, наполовину – солнцу, океану и великим силам неба.

Ота засмотрелся на сверкающие окна и улицы, лестницы, башни и купола. Золотая ленточка водопада врезалась в череду построек, а в теплом предзакатном свете скала отливала бронзой. Колокольчики, звонкие, как птичий щебет, и гулкие, как их большие собратья, звенели на ветру. Если вид деревни был призван пробудить в посетителе благоговейный страх, зодчий мог спать спокойно: ему это удалось. «А ведь Маати жил здесь, учился, – подумал Ота. – А я отказался».

Он представил себе, каково было прибыть сюда мальчишкой, увидеть все это великолепие и знать, что заслужил его, что оно по праву твое.

Тропинку к приемным покоям оказалось легко найти по людскому потоку. Огнедержцы – здесь они подчинялись непосредственно даю-кво – топили печи на всех перекрестках и у каждой чайной, предлагая тепло и уют перед наступлением ночи. Ота у них не задержался.

Он дошел до приемных покоев: высокого сводчатого здания, выходящего окнами на запад. Его белый фасад на закате пылал. Люди – только мужчины, отметил Ота – заходили в зал, сновали из коридора в коридор, открывали и закрывали двери розового дерева и дуба. Оте пришлось остановить слугу, который зажигал фонари, и спросить дорогу к распорядителю дая-кво.

Распорядитель оказался пожилым человеком с добрым лицом в буром одеянии поэта. Когда Ота подошел к столу, старик принял позу радушия с вопросительным оттенком, отмеченную той же текучей грацией, что у хая Сарайкетского и андата.

Ота ответил позой приветствия и на миг снова ощутил себя учеником в холодных гулких коридорах школы.

– У меня послание для дая-кво, – сказал он, отгоняя воспоминания. – От Маати Ваупатая из Сарайкета.

– А-а! – воскликнул распорядитель. – Прекрасно. Я прослежу, чтобы он тотчас получил его.