Маати шагнул к ней, хрустнув опавшими листьями. Лиат обернулась, увидела его и, ни слова не говоря, снова перевела взгляд на море. Маати расчистил рядом с ней место и сел.

– Значит, это правда? – спросил он. – Амат Кяан ушла с должности?

Лиат кивнула.

– Вилсин-тя, наверное, рвет и мечет.

Она пожала плечами. Маати наклонился вперед, уперев локти в колени. Волны накатывали на песок и всякий раз отступали, чтобы дать место следующим. На востоке с криками кружили чайки, а у горизонта стоял на якоре огромный гальтский корабль. Больше о городе ничто не напоминало. Маати разгребал пяткой кучу сухих листьев, пока не показалась темная земля.

– Ты знала?

– Она мне не сказала, – ответила Лиат. В ее спокойном тоне звучала пустота и отрешенность. – Просто ушла, и все. У нее в доме не осталось ничего, кроме шкатулки конторских бумаг и письма для Вилсина-тя.

– Что ж, значит, она не от одной тебя это скрыла. А почему она ушла, известно?

– Нет, – сказала Лиат. – Я виню себя. Если бы я постаралась, не поставила бы всех в дурацкое положение…

– Ты сделала так, как было приказано. Не будь этот торг двойной игрой, тебя похвалили бы.

– Может быть, – вяло согласилась Лиат. – Теперь-то какая разница! Ее нет. Вилсин-тя мне не доверяет. Я – ученица без учителя.

– Выходит, мы оба.

У Лиат вырвался смешок.

– Похоже на то, – проговорила она и накрыла его руку ладонью, сплела с ним пальцы. У Маати сердце пустилось вскачь, а во рту неожиданно пересохло. Им овладело чувство вроде паники, но светлое. Маати замер: только бы Лиат не убрала руку.

– Как думаешь, где он сейчас? – спросил Маати, призывая дух Оты – своего друга, ее любимого, – чтобы доказать: в этом миге, в этом сплетении пальцев нет ничего дурного. Чистая дружба, и ничего больше.

– Он должен был доплыть до Ялакета. Может, уже там, – сказала Лиат. – По крайней мере, близко.

– Значит, ждать осталось недолго.

– Несколько недель, – поправила она.

– Выходит, все же долго.

– Как Хешай-кво? Ему не лучше?

– Не лучше. И не хуже. Он слишком много спит и слишком мало ест. А борода…

– Выросла?

– Не то слово. Ему точно не мешало бы побриться.

Лиат пожала плечами, и Маати показалось, будто она к нему придвинулась. Значит, вот каково дружить с женщиной, подумал он. Ему нравилось это уютное, согревающее единение.

– Когда я приходила, он выглядел лучше, – заметила Лиат.

– По-моему, при тебе он старается. Почему – не знаю.

– Потому, что я девушка.

– Вполне возможно, – согласился Маати.

Лиат выпустила его руку, встала и потянулась. Маати вздохнул, понимая, что миг прошел – краткий, но прекрасный эпизод его жизни. Он слышал предания старины, где рассказывалось о таких мгновениях юности, которые навсегда остаются в сердце и не покидают человека до самого смертного одра, чтобы в последний сон тот погружался мирно и безмятежно. «Наверное, – думал Маати, – это как раз такой миг. Если уж запоминать, то это: запах моря, безоблачное небо, листья, рев прибоя и рука, хранящая тепло ее прикосновения».

– Значит, мне нужно приходить почаще, – сказала Лиат. – Раз это помогает.

– Не хочу навязываться, – произнес Маати, вставая. – Но если будет время…

– Сомневаюсь, что мне в скором будущем доверят что-либо значительное. Кроме того, мне нравится бывать у вас в доме. Там так красиво…

– С тобой еще красивее, – заметил Маати.

Лиат усмехнулась. Маати жестом поздравил сам себя, на что Лиат отозвалась вопросительной позой.

– Мне удалось тебя развеселить, – объяснил он.

Лиат взвесила его слова, глядя на горизонт, и кивнула, как если бы он указал ей на улицу, не виденную раньше, или на хитрый узор ветвей. Она улыбнулась снова, мягче.

– Пожалуй… Правда, порядка в мире от этого не прибавилось.

– Миром я займусь позже. После обеда. Хочешь, пойдем обратно?

– Да, так будет лучше. Я и так прослыла глупой неумехой. Ни к чему становиться нытиком!

И они отправились в город. Когда Маати мучило беспокойство за Лиат, дорога казалась длиннее. А теперь, как неспешно они ни брели, почти тотчас их окружили городские стены. Поднявшись по Бусинной улице, Лиат и Маати задержались у прилавка, где мальчуган лет восьми с важным видом продавал пирожки в сахарной пудре, послушали нищего, который хрипло, но мелодично выводил песню о своем многопечальном житье, чем растрогал Маати чуть не до слез. Тем не менее они дошли до перекрестка дорог, одна из которых вела к Вилсину, а вторая – к тоскливому Хешаеву дому, еще до полудня.

– Так что, – произнесла Лиат, – зайти к поэту, когда я у себя закончу?

Позу просьбы она приняла так неформально, словно ответ не оставлял сомнений.

Маати изобразил раздумье и следом позу приглашения. Лиат поблагодарила, но осталась стоять на месте. Маати наморщил лоб. Лиат жестами спросила, в чем дело, а он даже не знал, что ответить.

– Лиат-тя, – начал он.

– «Тя»?

Маати поднял ладони. Не то чтобы поза, но смысл передавала. «Позволь мне продолжить».

– Лиат-тя. Я знаю, Оте-кво пришлось уехать только из-за андата и того, что случилось. Если бы это зависело от меня, я никогда бы не допустил ничего подобного. Но мне всегда хотелось познакомиться с тобой поближе, и я очень ценю твою дружбу.