– Три дня? Я столько проспала?

– Не совсем проспала. Мы давали тебе маковое молочко для снятия боли. В основном с тобой сидел Маати. Сегодня утром я отправил его отдохнуть. Обещал следить за тобой в его отсутствие. Хочешь чаю? Я принесу.

Лиат начала жест благодарности, и шея с плечом тут же сильно заныли. Она побледнела и кивнула. Поэт встал медленно – чтобы случайно не причинить ей боли, догадалась Лиат – и почти сразу вернулся с чашкой лимонно-медового чая, помог его выпить. У Лиат скрутило живот, но рот и горло блаженствовали, как пустыня после дождя. Когда Хешай убрал чашку и осторожно опустил голову Лиат, в его лице промелькнуло что-то похожее на нежность. Она всегда считала Хешая довольно безобразным, но в этот миг, при этом свете даже широкий рот и редеющие волосы показались ей вполне красивыми. Сейчас он был силен и мягок, а его движения – по-матерински заботливы и проворны. И как она раньше этого не замечала?

– В каком-то смысле я тебе благодарен, – сказал он. – Ты дала мне возможность отчасти отплатить Маати за то, что он для меня сделал. Хотя, конечно, мы с ним об этом не говорим.

– Не понимаю.

Хешай горько усмехнулся.

– Я знаю, чего ему стоило меня выхаживать. Такое обычно не обсуждают, но я все понимаю. Нелегко видеть, как тот, кто должен быть твоим учителем, разваливается на куски. Да и быть рядом, когда он приходит в себя – удовольствие так себе. Еще чаю хочешь? Лекарь сказал, пить можно сколько угодно, а с едой придется быть осторожнее.

– Нет. Больше не надо, спасибо. Но я все-таки не понимаю…

– Ты его поддерживала эти последние недели, – сказал Хешай чуть тише. – Теперь я могу о тебе позаботиться и немного отплатить ему за добро.

– Не думала, что вы это заметите, – сказала Лиат. Поэт изобразил вопросительный жест. – Вы были так… заняты другими делами. Простите. Не мне вам это говорить…

– Нет-нет, все правильно. Я… мы с Маати не вполне притерлись друг к другу. Воображаю, какого вы с ним обо мне мнения. Я сам виноват. Так мне и надо.

Лиат закрыла глаза, приводя мысли в порядок, а когда открыла, была уже ночь, и Хешай ушел.

Она не помнила, как заснула. Ночная свеча внутри фонаря у ее постели оплыла больше чем наполовину, а саму ее укутали в теплые одеяла. Невзирая на боль, она выбралась из кровати, нашла ночной горшок и воспользовалась им, после чего, обессилев, улеглась обратно. Однако сон не спешил возвращаться. В голове у Лиат прояснилось, а тело, несмотря на боль, то тупую, саднящую, а то и пронзающую, было вполне послушным. Так она и лежала в тусклом свете свечи и ловила шорохи ночи: завывание ветра в ставнях, потрескивание остывающих стен. В комнате пахло мятой и подогретым пряным вином. Видно, кто-то пил, – подумала она, – а может, лекари нарочно пустили такой приятный запах, чтобы ей поскорее выздоравливалось. Робко заявил о себе голод.

Свеча прогорала, ночь тянулась, а Лиат все больше приходила в себя. Она решила проверить, сколько сможет двигаться без приступов боли, и даже прошлась по комнате. Рука и плечо были по-прежнему стянуты, зато она научилась свободно дышать – только бок слегка покалывал. Ходить тоже оказалось нетрудно, если ни на что не натыкаться. Лиат представила, как Маати сторожит ее сон, забывая о собственных ранах. А Хешай, почти по-дружески, даже по-отечески, сменяет его. Никогда еще они так не сближались – учитель и ученик. Лиат было неловко и, как ни странно, немного лестно оттого, что это случилось из-за нее.

На вешалке у двери она нашла плотную зимнюю накидку и надела ее, завязав поверх бинтов свободной рукой. Пришлось повозиться, но Лиат в конце концов справилась и смогла сесть в кресло, которым, видимо, пользовались Хешай и Маати во время ночных дежурств. Когда пришла служанка, она попросила никому не рассказывать о том, что встала – хотела удивить Маати. Девушка ответила позой понимания, притом такой официальной и почтительной, что Лиат задумалась, не сочли ли ее слуги какой-то заморской принцессой. Неужели Хешай не сказал им, кто она?

Маати пришел один. Его одежда была мятой, волосы растрепались. Он тихо вошел и застыл на пороге, увидев пустую кровать и Лиат, сидящую в кресле. Она как можно плавнее встала и протянула ему здоровую руку. Маати шагнул вперед и взял ее в ладони, но к себе привлекать не стал. Его глаза были красными и блестели. Он отпустил ее пальцы даже раньше, чем Лиат разжала свои. Она вопросительно улыбнулась.

– Лиат-тя, – начал он. Его голос сорвался от горечи. – Рад, что тебе стало лучше.

– Что случилось?

– Хорошие новости. Ота-кво вернулся. Он прибыл прошлой ночью с письмом от самого дая-кво. Другого андата на смену Бессемянному нет. Поэтому я должен сделать все от меня зависящее, чтобы поддержать Хешая-кво в добром здравии. Но раз он и так поправился, это несложно. Никто пока не готов занять место Хешая, и в ближайшие годы таковых не предвидится, поэтому очень важно…

Его голос ушел в пустоту, на губах застыла улыбка, а глаза говорили совсем о другом. У Лиат замерло сердце. Она проглотила ком в горле и кивнула.