– Может, шпионы?

– Нет, шпионы всегда с документами, – засмеялся тот. – Но его все равно надо проверить.

Политрук Елесин действовал энергично. В группе людей выбирал командира и отводил на обочину. Быстро расспрашивал, кто он и откуда. Капитаны и лейтенанты выходили из оцепенения, поправляли ремни, застегивали гимнастерки.

– Чего небритый, товарищ капитан? – делал строгое замечание Елесин.

– Негде бриться.

– А бойцы где твои?

– Вон, двенадцать человек.

– Все, что осталось от батальона?

– Сколько есть.

Особист усмехался, глядя на оживленного политрука. Разговаривать с людьми Юрий Матвеевич Елесин умел. В распоряжение капитана политрук выделял несколько лейтенантов, сержантов, группу рядовых бойцов, объявлял их стрелковой ротой и отправлял в хутор. Люди послушно шагали без всякого сопровождения. За день он сформировал не меньше десятка таких рот. В хутор разворачивали также машины и подводы с разным грузом. Чего там только не было! Ящики с патронами, тюки шинелей и белья, продовольствие. Когда проголодались, с машины сняли ящик рыбных консервов и накормили по очереди весь взвод. Разогретая солнцем рыба в томатном соусе показалась необычайно вкусной.

Затем снова до позднего вечера стояли на дороге. Мелькали разные лица, кто-то спорил, доказывал, не хотел останавливаться. Все же подчинялись, и мы отправляли очередную роту. Десять рот – это целый полк, а завтра включим в оборону столько же. Я считал, мы занимаемся нужным делом. Однако вскоре обстановка резко изменилась, нас снова перебросили в окопы.

Местность, где наш батальон держал оборону, называется Донская гряда. Степь с редкими деревьями, но ее нельзя назвать равниной. Пологие, иногда крутые холмы, между ними речки Лиска, Куртлак, Крепкая, пересыхающие к середине лета. Низины, которые лучше обойти, лесистые балки. Севернее хутора располагается высота 241, огромная по степным меркам гора. Кстати, знаменитый Мамаев курган в Сталинграде всего 102 метра высотой.

Здесь, на Донской гряде, немецкие войска застопорили свой ход, бои продолжались неделю. Я видел, как шли в контратаку «тридцатьчетверки», и невольно вспоминал раненого танкиста из Минска. Рев машин и лязг гусениц заглушали остальные звуки. Танки ушли за горизонт, несколько штук дымили перед нашими позициями, к нам выбрели трое-четверо танкистов, оглушенных и контуженых. Мы напоили их водой, а они рассказывали, что у немцев появилась новая пушка под названием «огненный змей», которая поражает машины за два километра. Я позже узнал, фрицы использовали против «тридцатьчетверок» 88-миллиметровые зенитные орудия, очень эффективные и весившие восемь тонн. Сам факт, что остановленные на Донской гряде части 6-й армии подтаскивали на передний край такое тяжелое вооружение, говорит о многом. Не желая терять в ближних боях танки, они расстреливали наши Т-34 издалека.

Двадцать шестого июля немцы прорвали оборону и вышли к Дону, глубоко охватив северный фланг 62-й армии. Неделя топтания на месте – огромный срок для того времени. Ведь с двадцать восьмого июня немецкие войска прошли 500 километров, затем приостановились, и последние сто верст до Сталинграда будут идти четыре недели.

Но это вехи истории, а пока наш батальон снова попал в окружение.

Погиб лейтенант Кравченко. Сверху сыпались многочисленные мелкие бомбы, пикировали «Ю-87» с включенными сиренами. Пронзительный вой выворачивал страх наружу, лишал нас способности трезво соображать. Люди вели себя по-разному. Большинство разбегались, некоторые ложились, закрыв головы ладонями, кое-кто стрелял в небо из винтовок, в их бесполезной стрельбе угадывалось отчаяние. Осколки и пули доставались всем: бегущим, лежавшим и смельчакам. Как вел себя я, сказать не могу. Эти минуты начисто стерлись из памяти. Я очнулся среди высокого ковыля, мягкие метелки щекотали лицо. Удивительно, но карабин, вещмешок и шинельную скатку я не бросил. Наверное, так и бегал с этим добром.

Три самолета разогнали батальон далеко по степи. После их налета собирались вместе не меньше часа. В сумерках разыскали тело взводного. Разодранная в клочья гимнастерка, открытый рот и вмятая в тело кожаная кобура. Сколько погибло или потерялось людей в степи, никто не знал. Разыскивать и хоронить не оставалось времени. Лейтенанта Кравченко оставили лежать на том месте, где его убила бомба. Он был немногим старше меня, но имя его я не запомнил, обращался всегда по званию, хотя отношения сложились с самого начала дружеские.

В темноте нас кое-как построили, и мы зашагали дальше. Вдалеке вспыхивали ракеты всех цветов, зарницы взрывов сопровождались через какой-то интервал гулом. Я считал время от вспышки до прилетевшего гула, умножал секунды на скорость звука, триста метров в секунду. Так мы определяли в детстве расстояние до эпицентра грозы. Получались разные цифры, и шесть, и десять километров.

– Шесть, – повторил я вслух.

– Чего шесть? – спросил Гриша Черных.

– Километров. Стреляют вокруг.

– Понятно…

Рогожин назначил меня командиром взвода и приказал нацепить на петлицы еще по одному медному угольнику. Я пересчитал взвод, куда затесались посторонние, но даже с ними получалось человек семнадцать. Назначил своим заместителем бронебойщика Ермакова, тоже сержанта. Утром обнаружилось, что он потерял противотанковое ружье, а двое пришлых красноармейцев – винтовки. Мне это не понравилось. Ермаков стал оправдываться. Красноармейцы заявили, что расстреляли все патроны и обронили винтовки, спешно отступая.