– Трусливый у вас командир. Где он сейчас?

– Убили.

– Ну, а ты снова зарабатывай сержантское звание.

Павел принял кирку и попросил разрешения вырыть две ячейки на пятерых. Я согласился, мы тоже копали один окоп на двух-трех человек. Сержант Шмаков оказался расторопным командиром. Неплохо замаскировал укрытие, а когда вместе курили, показал на плывущие по течению белые пятна.

– Глянь, Василий, рыба глушеная. Сбегаю притащу?

Вдвоем со своим бойцом собрали на песке и вытащили из воды несколько судаков и мелочовку. Судак – сильная рыба, но очень чувствительная к ударам, взрывы бомб глушили их в первую очередь. В тот вечер мы хлебали уху и ели разваренную рыбу. Солнце опускалось над горизонтом, в траве прорисовывались тени от многочисленных суслиных бугорков, затих горячий ветер, плыл запах полыни. Павел Кузьмич Шмаков рассказывал, как шагали от станции Миллерово, очень спешили. Полк растворился, словно сахар в воде. Командир роты собрал под свое начало человек сорок, но вскоре погиб. Командование взял на себя Шмаков и выводил бойцов из окружения. Мой помощник Ермаков вертелся и недоверчиво хмыкал. Ему не нравилось, что расторопный сержант всего за день стал во взводе своим человеком, догадался собрать рыбу и всех накормил.

– Где же твои сорок человек?

– Какие разбежались, двоих с самолета убили, остальных сюда привел.

– Крепко вы драпали.

– Бежали без оглядки, – согласился Шмаков. – Вы сами не драпали?

Ермаков сварливо спорил, доказывая, что батальон, в отличие от некоторых, отважно сражался, а лично он стрелял по танкам из бронебойного ружья. Ружье Ермаков потерял, я напомнил ему об этом. Помощник стал оправдываться, но его перебил ефрейтор Борисюк:

– Полежи молча, глянь, тишина какая.

Действительно, тихим выдался тот июльский вечер, отчетливо слышались голоса под обрывом, плеск воды, кто-то купался. Гриша Черных заснул, подтянув колени к животу, я просто смотрел на небо, думать ни о чем не хотелось. Лезли в голову разные мысли, ничего хорошего временная тишина не сулит. Чтобы отвлечься, сходил проверил посты, поговорил с сержантом Петром Грицевичем, который исполнял обязанности командира соседнего взвода. Белорус, с которым мы учились в одной роте, рассуждал обо всем спокойно, рядом с ним я чувствовал себя более уверенно. Обсудили с ним события последних дней, пришли к выводу, что место для обороны у нас неплохое.

– Авиации бы нам побольше, – говорил я. – Безобразие какое-то, башку не высунешь.

Ночью на севере вспыхивали зарницы, катился приглушенный гул далеких разрывов. В небе гудели самолеты, наверное, вражеские.

Немцам не удалось снова окружить наши войска на Дону, как это случилось под Харьковом. Несмотря на большие потери, основная масса воинских частей отходила с боями, не давая загнать себя в мешок. Двадцать третьего июля сорок второго года наши войска оставили Ростов. Через пять дней 1-я и 4-я танковые армии нанесли контрудар навстречу наступавшим немецким частям. Большого успеха этот отчаянный шаг не имел, однако из окружения сумели выйти несколько дивизий 62-й армии. По немецким источникам, в степи остались гореть около тысячи советских танков, хотя в обеих танковых армиях их насчитывалось всего 240 единиц. Как всегда, врали и немцы, и наши.

Эти удары приостановили наступление 6-й армии Паулюса. Двадцать восьмого июля 1942 года Верховный Главнокомандующий Сталин И. В. подписал приказ № 0227, известный под названием «Ни шагу назад!». Суровый приказ запрещал дальнейшее отступление. С пугающей откровенностью сообщалось, что отступать дальше означает гибель страны. Трусов и паникеров следовало расстреливать на месте, а командиров, разрешивших самовольный отход, отдавать под суд военного трибунала. Создавались штрафные роты и батальоны.

Тяжелое время, тяжелый приказ. Его объявят нам позже.

Утром в лоб столкнулись с врагом.

Два бронетранспортера неслись со стороны степи. Те, кто в них находились, видели Дон в ложбинах перед холмами. Выход к любой крупной реке – уже победа. Именно на берегах водных преград не раз захлопывали мешки малых и больших окружений. Бронетранспортеры заходили справа. Еще какая-то техника, скрытая облаком пыли, шла левее. Колесно-гусеничные машины непрерывно вели огонь из пулеметов над кабинами.

За позициями наших двух рот стояла трехдюймовая полковая пушка. У обрыва закопали на прямую наводку тяжелое 107-миллиметровое орудие. Насколько я знал, к нему имелось всего несколько снарядов, а оставили его лишь потому, что не нашли возможности транспортировать трехтонную громадину через Дон. Обе пушки выстрелили одновременно, в ответ полетели вражеские снаряды. Наступающие машины быстро шли по широким макушкам высот, избегая низин, откуда несподручно вести огонь.

Оставшиеся в роте противотанковые ружья хлопали непрерывно. Вела беглый огонь полковая пушка, однако бронетранспортеры двигались как заговоренные. Выбросили десант, десятка три пехотинцев, и попятились назад, продолжая обстреливать нас из пулеметов. Пехоту также поддерживал танк. Из-за бугорков возникали и делали перебежки мелкие группы. Вражеские солдаты ложились быстрее, чем мы успевали прицелиться, и возникали совершенно неожиданно. На каком расстоянии все происходило, сказать не могу.

Во взводе имелись два «дегтярева», один вскоре замолк. Не слишком умелый пулеметчик выпустил два диска длинными очередями – от перегрева и жары механизм заклинило. Боец бестолково ковырялся ножом, поддевая застрявшую гильзу. Я перебрался в окоп пулеметчиков, схватил «дегтярев» и тут же разжал обожженные пальцы. Пулемет раскалился настолько, что для стрельбы не годился. Положение складывалось отчаянное, немецкие солдаты оказались совсем близко. По команде полетели, кувыркаясь в воздухе, гранаты с деревянными ручками. Их не добросили до окопов, а тем более не долетали до немцев наши РГД-33, часть из них не взорвалась.