Солнце пускало стаи зайчиков по глади Титикурамбы, трехпалый кукиш Чуриха грозил небесам, глупой вороной нахохлилась крепость в экстерриториальном Майорате, шесть квесторов догоняли, один пульпидор удирал, а на вершине мелового холма пребывал в отпуске душой и телом некий дворянин, рассеянно улыбаясь.

– Давать мы на них кричать, а? Пусть видеть-слышать: мы на здесь холм?

– Кричать? Отчего же нет? Я полагаю, если хочется кричать, надо непременно это сделать, даже рискуя выставить себя на посмешище…

Нет, кричать барон не собирался. В ближайшее время он намеревался служить образцом достоинства и действовать с неторопливостью истинного аристократа. Например, медленно-медленно спуститься с холма, с величавой грацией приблизиться к господам рыцарям Утренней Зари и задержать их по обвинению в организации покушения на самих себя. А также в мелком хулиганстве с далеко идущими последствиями. После чего предоставить задержанных для начала семейному суду чести, а впоследствии…

Увы, планам Конрада не суждено было воплотиться в жизнь.

Судьба уже вынула из-за пазухи кукиш размером с Чурих.

Анри слушала, понимая, что таких совпадений не бывает.

Опыт мантиссы говорил, что совпадений не бывает вообще, а в особенности – случайных. Бывает лишь слепота, когда ты не в силах отследить тонкие связи между событиями и фактами, разбросанными хитрюгой-судьбой, путаясь в них, как зяблик – в силках. Опыт вигиллы, будучи сугубым практиком, переводил разговор в следственную область, предупреждая: гроссмейстер Эфраим мог затронуть скользкую тему с тайной, одному ему ведомой целью.

Старческая болтливость?

Или тонкий намек на осведомленность в «Деле о сгинувших квесторах»?

Гросс оказался чудесным рассказчиком. Следуя его словам, воображение живо дорисовывало картинку: мальчишка-чародей млеет от восторга, находясь рядом с выдающимися людьми современности – мудрец-отец, аристократ-герцог, гений-магистр. Его высочество счастлив вдвойне: он не понимает ничего из заковыристых откровений гения, и купается в блаженном непонимании, словно в ароматной ванне. Так бывает: казна, границы, политика, альянсы-мезальянсы, сварливая жена… И вдруг открытие иной жизни, без казны, границ и политики, жизни чужой, недоступной и загадочной. Прикоснуться к чуду – уже счастье. Маг Бруно Клофелинг доволен: здесь, в цитадели, не надо устраивать ежедневный балаган со столоверченьем и вызовом духов. А Хендрик Високосный, магистр свеженького, еще горячего Ордена Зари, часами излагает умопомрачительные теории, после долгого одиночества радуясь присутствию слушателей, благодарных и отзывчивых.

Трое в Цитадели, не считая юноши Эфраима.

Рыцари Ордена, пустоголовые забияки, уж точно не в счет.

– Магистр… э-э… Хендрик был целиком поглощен исследованиями. Мания особого рода, если угодно. Иногда я думаю, что это он заразил меня своим интересом – такая страстная увлеченность передается окружающим. В происходящем крылась смешная трагичность: Хендрик Високосный создавал теорию «омфалосов», которые лежат в основе личностного микрокосма и оказывают решающее влияние на многоцветность внешней оболочки…

– «Омфалосы»?

Вигилла знала смысл древнего слова. Омфалосами геоманты называли священные места, центры космических вибраций маны, где обычно возводили храмы. Именно поэтому Орден Зари обозначил артефакт, переходящий из рук в руки, как «омфалос», пытаясь тем самым поднять его значение в глазах окружающих. Но гроссмейстер Эфраим, вспоминая покойника-магистра, подразумевал под омфалосами что-то другое, не имеющее касательства к геомантии.

– Этим словом Хендрик… хм-м… Високосный определял скрытую суть человека. Если угодно, ткацкую мастерскую, откуда берут начало все нити тени, имени и духа. Милочка, чародеи с мощным резервом маны, подобные нам, взламывают любое явление, как захватчики ломают тараном ворота крепости. Мы идем снаружи вовнутрь, преодолевая сопротивление каждого защитного рубежа. В этом наша сила – и наша слабость. Семанты, слабые и хрупкие, действуют иначе. Они идут на дно, в сердцевину – в пуповину! – и потом, по ниточкам, связям и значениям, выбираются наружу. Им не разбить наголову заградотряд копейщиков, не разнести ворота в щепки и не прорваться в башню. Но они сразу оказываются в цитадели – в укромном погребе с запасом продовольствия или в нужнике на задворках… В этом их слабость – и их сила. Так вот, магистр… э-э… ну, короче, магистр утверждал, что видит омфалос человека, пуповину личности, как каморку с тремя старушечками-ткачихами. И нити у этих ткачих двух цветов: черного и белого. Дальше начинается сугубая теория, и я не хочу мучить вас умствованиями давно минувших дней.

– Вы говорили о смешной трагичности…

– А разве это не трагикомедия? Хендрик Високосный с наслаждением теоретизировал, а Губерт Внезапный с еще большим наслаждением бурно воплощал теорию в реальность. Так, как это в силах сделать взбалмошный, порывистый, простоватый, но искренний вельможа. Орден Зари, черно-белые рыцари, забавные турниры – позже, после смерти герцога, они трансформировались в не менее забавные квесты… Двуцветность чистых начал обернулась двуцветностью плащей, идеалы – игрой в войну; «омфалосы», зерна личности, воплотились в нелепом Пупе Земли. Возможно, предвиденье этого и привело… м-м… магистра к роковому шагу с балкона. Хотя я полагаю, что Хендрику помогли сойти вниз, за перила. Есть много коварных способов, а семанты – самые слабые маги на свете, они не умеют сопротивляться или упреждать.

– Вы думаете, смерть магистра – результат покушения? Кто мог желать смерти безобидному теоретику? Зная, что этим навлечет на себя гнев и месть всесильного герцога…

– Кто? Например, герцогиня. Флора д'Эстремьер не остановилась бы перед убийством, если бы это несло выгоду. Нанять умелого кобника-аконита, заказать отраву, от которой у человека, стоящего у перил балкона, возникнет, скажем, тошнота и непреодолимое желание наклониться вперед, облегчая желудок… Я не мастер ядов, но при наличие досуга и желания без особого труда подобрал бы соответствующие компоненты.