Через два года к кадавральне проложили новую, мощеную дорогу: чтоб телеги не вязли в грязи. Долиной прибыльное дело не ограничилось – возили из близких мест, возили издалека, обнаружив, что «товар» по пути в Чурих сохраняется чудесным образом и дополнительных мер по береженью не требует. Придирчивое отношение некромантов к качеству предлагаемых кадавров росло день ото дня. Разленившись, чурихские маги крутили носом при виде стариков, пусть даже крепких и годных к употреблению; тщательно выясняли биографию покойного, изучая жизненный путь. В обслугу замка кого попало не брали, стремясь сочетать крепость телесную с добронравием и приветливостью души. А уж для экспериментов оставлялись наилучшие, наисвежайшие, кладези достоинств – строже, пожалуй, отбирали лишь в королевскую гвардию.

Отбор, что странно, положительно сказался на увеличении притока клиентов. Каждый, кто сумел выгодно продать кадавра, хвастал напропалую: мой-то, мой! дядя, тетя, сноха, деверь! в нашем роду всяк наособицу! смертию смерть поправ! ого-го!!!

Таких уважали.

Да и с первого взгляда было видно: отдаем родственников в хорошие руки. Кадавральня радовала глаз: уютные, чистенькие домики, дорожки между жилищами присыпаны белым песком, ласковый шорох криптомерий, живописный спуск к озеру, песчаный пляж; к слову, редкость – в остальных местах берег Титикурамбы изобиловал скалами. Превосходные ледники для хранения тел, где круглые сутки играла классическая музыка – чья-то идея, как обычно, с успехом реализованная гроссмейстером Бенедиктом. Исследования доказали, что гармония композиций, большей частью разнообразных «Requiem» и «Marche Funebre», на треть сокращает манозатраты по витализации объекта. Музыканты нанимались живые: во-первых, дрейгурам элефант на ухо наступил, во-вторых, сезон в Чурихе для скрипачей и фаготистов получался выгодней службы в благотворительном оркестре Фридриха Бьорке, известного мецената.

Прибавьте к этому молоденьких ведьмочек – слушательницы начальных курсов факультетов некромантии дрались за право летней стажировки в кадавральне Чуриха.

– Идиллия! – сказал Адальберт Меморандум, дипломированный поэт и штабс-секретарь Ложи Силлаботоников, проездом посетив Чурих.

Здесь он написал оду «Восстань, судьбой благословенный!», выпил рябиновой, завещал свое тело местному кладовщику и к вечеру уехал. Завещание, впрочем, через семь лет переписал, решив упокоиться в мавзолее, выстроенном благодарными поклонниками.

Перед отъездом стихотворец задержался у ворот, глядя, как на специально отведенной площадке дрейгуры начищают ваксой тени. Ритмично мелькали щетки, кисло воняла в коробах вакса, тени поднятых, сизые под лучами позднего солнца, наливались странной, полуночной чернотой, и улыбки на довольных лицах дрейгуров становились широченными, как шаровары ландскнехтов. Вопрос о составе ваксы остался без ответа: помимо сажи, туда входил секретный «оживляж» – комплекс заранее подготовленных снадобий. Всасывая наваксенную тень в течение недели, дрейгур потом служил не за страх, а за совесть, впятеро дольше обычного.

Будь гроссмейстером Чуриха в тот день Эфраим Клофелинг, он прочел бы поэту целую лекцию о тенях, как проекциях телесных судеб на ткань мироздания, и вариантах их использования. Но Фрося надел гроссмейстерскую мантию в зале торжеств Башни Изысканий лишь десять лет спустя.

В итоге поэт уехал непросвещенным.

В тишине послышался близкий плеск волн. Озеро напомнило о себе и снова замолчало, наслаждаясь покоем. С ветки дерева сорвался ушастый филин-пересмешник, чихнул, вторя звукам озера, хрипло ухнул баритоном: «Голу-у-уба-а-а!», явно подразумевая недавнюю тираду Эфраима, и ухватил когтями зазевавшуюся мышку. Представление, как считал филин, заслуживало награды не меньше, чем слова глупой вигиллы, прошедшей мимо вкуснейшей мыши с преступным равнодушием.

Продолжив спуск к Титикурамбе, гроссмейстер с минуту о чем-то размышлял.

– Услуга за услугу, – наконец бросил он.

Анри обожгло ощущение близости чего-то непоправимого. Словно крылатый хищник навис над головой, а бежать некуда. Строго одернув себя (ишь, распустилась, мямля кисейная!), вигилла постаралась вернуть самообладание. Приметы не сулили опасность или беду. Напротив, и филин, и мискантная пыль на носу гросса, и объятие случайного кавалера – все сулило скорое исполнение желаний (правда, отягченное плодоносящими сливами, умноженными на обилие хвои под ногами). Надо будет договориться с гроссом: станет писать Месропу насчет поощрения, пусть выпросит месяц отпуска…

– Сударыня, вам известно, что один из ваших спутников – профос Надзора Семерых?

– Который? – машинально откликнулась Анри, и лишь потом сообразила, что выбрала наихудший ответ из всех возможных.

– Который? Ну, разумеется, не малефик, – с добродушной иронией отозвался Эфраим. – Профос Надзора на королевской службе? Блокатор – действительный член лейб-малефициума? Нонсенс и несуразица! Наш вредитель чист, аки агнец пред закланьем… э-э… виноват, обмолвился. На редкость неудачное сравнение. Учитывая печальные обстоятельства, приведшие сударя Мускулюса в Чурих, рекомендую нам обоим трижды подпрыгнуть на левой ноге во избежание сглаза!

Гросс неуклюже заскакал, уподобясь бесу-трясиннику, когда тот перепрыгивает с кочки на кочку. Анри не осталось ничего иного, как последовать примеру старца. Над головами людей веселился подлец-филин. Вкусно поужинав мышкой и прийдя в чудесное расположение духа, крылатый хищник радовался удаче: к хлебу насущному ему достались и зрелища.

– Ф-фух… нет, ну надо же!.. – возобновив путь к озеру, старец тяжко дышал. Голос его стал похож на орлиный клекот. – Никогда не предполагал, что буду отгонять сглаз от профильного вредителя! Язык мой… ох, в наши-то годы!… враг мой… Разумеется, сударыня, я имел в виду стряпчего. Как его зовут?