Вой усилился, достиг кульминации и смолк, оборван в зените.

Жемчужина в ладонях старца погасла.

За оградой струн арфы замерли дрейгуры. Миг, другой, и «условно-живые» потянулись к выходу из комнаты, нестройно бормоча: «Спасибо за внимание!.. спасибо… за…» Походка у них разладилась, руки болтались невпопад, но комната пустела с приятной быстротой. Скоро там остались только безусловно живые, в разной степени потрясения.

– Настоящий са-пэй! – бледный от усталости и восторга, произнес гроссмейстер. – Овал Небес, я много читал об этих собаках, но увидеть са-пэя в действии! Защищая сына хозяйки, он сбил ауру влияния… Фантастика! Все некротальные акценты подавлены до VI-го слоя. Думаю, сейчас Кристофер благополучно спит.

– А вот нам вряд ли удастся вздремнуть, – без особой радости сообщил Фернан Тэрц. – Ну что, коллеги, двинулись обратно?

Арфа профоса развеивалась дымом по ветру.

Дохлая муха валялась на песке, у ног вигиллы.

Склонность к чародейству, как природное умение накапливать и трансформировать ману, редко передается по наследству. Шанс, что сын колдуна тоже уродится колдуном, не так велик, как думают профаны. Это только у дремучей ведьмы с хутора Волохачи дочь или внучка – ведьма, и баста. Бабы – дело тонкое, особенно из простых. У простых дитё и в снегу здоровым родится, а у других и в теплой спальне чахнет. Да, если оба родителя не чужды волшбы, шанс получить наследника-чародея заметно повышается. И все же династий, где из поколения в поколение рождаются исключительно детишки, расположенные к Высокой Науке, кот наплакал.

Сотня семей на всю Реттию.

В соседних государствах – не гуще.

Род Кугутов числился среди упомянутой сотни. Семь колен умелых пульпидоров у мужчин, семь колен чутких гербамедисс у женщин. Великими познаниями в теории, дипломами и аттестатами, равно как особыми излишками маны Кугуты похвастать не могли. Тем не менее, пару веков подряд, начиная с пращура Петрока Забияки, они успешно заговаривали землякам зубы и лечили понос с золотухой. Спасение от флюса – и слабящий отвар упокойника бодрого, замуровывание дупла в гнилом клыке – и мазь radicula spumare, снабженная горячительной отвадкой; высаживание зубной рассады – и сухая смесь киннамума, звездолиста, а также piperis kayana, которая в сочетании с рунной «шептухой» гонит прочь соломенную лихоманку.

На жизнь хватало, и жизнь, заметим, безбедную.

Рене родился в Охломысе, городке на юго-востоке Реттии, рядом с крупным портовым Навиполисом. Здесь появлялись на свет и все предыдущие Кугуты. Вихрастый, черноглазый Ренька рос сорванцом и хулиганом, не спеша вникать в премудрости семейной науки, подобно старшему брату Петроку, названному в честь знаменитого предка. Он предпочитал гасать со сверстниками по тенистым улочкам Охломыса, лазать через заборы – воровать соседские груши и орехи, швыряться шипастыми каштанами в заезжих «лапотников», приехавших торговать медом и мукой; до посинения плескался в речке Хохлушке, чистой и холодной, запускал в открытые окна местным куртизанкам мелких черепашек-летяг, до последнего рубился с дружками в «буц», тратя на игру монетки, подаренные матерью – или ходил драться с такими же, как он сам, охломонами с северной окраины, именуемой в народе «Варяженка».

Отец смотрел на художества отпрыска сквозь пальцы: подрастет – перебесится, за ум возьмется. Так оно в итоге и случилось, но при весьма грустных обстоятельствах.

Удирая из сада булочника Розенблюма и спасаясь от разъяренного пса, Рене спиной навернулся с высоченного забора на булыжник мостовой. Домой его отволокли приятели, смирные и испуганные. Сам Ренька идти не мог. Умений матери хватило лишь на то, чтобы унять боль, рвущую спину, с помощью заговоренного отвара мака. Спешно послали за Тристаном Франингером, лицензированным медикусом-костоправом, что жил за два квартала от дома Кугутов.

К чародейству Тристан дара не имел, зато имел диплом лекарской гильдии.

Высокий и стройный медикус, больше похожий на гвардейского капитана, долго цокал языком и тяжко вздыхал, осматривая Рене. Хмурился, отводил глаза, не желая встречаться взглядом с родителями мальчишки. К счастью, он был хорошо знаком с «Трактатом о спине» великого Али Хуссейна, убитого турристанскими фанатиками за излечение еретички Биби-ханум. Костоправ растер больному спину грубой тряпицей, смоченной маслами фурбийуна, руты и касатика, предварительно согрев пострадавшее место компрессами, затем наложил повязку из олеандра с бделием, сагапеном и бобровой струей. Уходя, Тристан рекомендовал в течение двух недель пить отвар черного нута с аиром.

Следующие полгода запомнились Рене, как сплошной кошмар, составленный из неподвижности, миазмов изувеченного тела, регулярных визитов Тристана и возвращающейся вместе с ним боли. Медикус представлялся мальчику безжалостным экзекутором, палачом, через день являющимся пытать жертву.

Однако Тристан Франингер свое дело знал: через полгода Рене встал с кровати.

Доковыляв с помощью отца до большого зеркала, он закричал от отчаяния. Уродливый горб вспучил, изломал некогда прямую спину, превратив непоседливого мальчишку в балаганного уродца. Медикус уверял, что со временем, если Рене будет регулярно выполнять предписания, горб уменьшится и будет не очень заметен – хотя, разумеется, не исчезнет полностью. Он, Тристан, и так совершил чудо: в девяти случаях из десятка подобные увечья приковывают людей к постели на весь остаток жизни.

Годы спустя Рене осознает: его уродство на самом деле не так уж велико, и выглядит он скорее очень сутулым человеком, нежели горбуном. Но тогда, рыдая и бранясь, он никак не мог взять в толк: отчего отец с матерью едва ли не молятся на медикуса, отчего улыбаются сквозь слезы?! Чему радоваться, если жизнь кончена?!

Он калека! посмешище!!! – навсегда, навеки…

Тем не менее, Рене быстро шел на поправку, старательно выполняяя назначенные Тристаном упражнения. Сперва минутами, длинными и мучительными, а позже – часами висел на перекладине (подтягиваться медикус запретил категорически!), прогибался назад до хруста в многострадальной спине, вставая на носки, тянулся к небу кончиками пальцев, спал на жестких досках… Выходить на улицу долго робел, опасаясь насмешек, а еще больше – сочувствия недавних товарищей по играм и проказам. Вместо былых бесшабашных выходок он с головой погрузился в изучение семейной науки. Эмаль и пульпа, корни и головки зубов, гингива и мандибула, флюсы и пульпиты, периодонтиты и пародонтозы, неправильные прикусы и изъязвления полости рта, флюктуации ауры и дентат-наговоры, владение зачарованным ретрактором и финальный откат-импульс боли, позволяющий восстановить затраты маны…