— А врачи?

— На пушечное мясо всякий годится, — сказал юноша, едва достигший двадцати одного года.

— Так, значит, — задумчиво проговорил архивариус, — в мире все еще продолжается война?

— Война дошла до грани безумия, — сказал Лахмар с отчаянием в глазах.

— Но вам следовало беречь не только вашу жизнь, — сказал архивариус, — но и ваши способности, ваш большой талант — залог вашего будущего развития.

— Я не слишком уверен в нем, — сказал молодой человек.

— Полно, полно, — возразил Роберт, — вы должны были быть уверены. Вспомните, вы ведь не раз говорили мне, что достигнете успехов не раньше чем к сорока годам.

— В это я и теперь еще верю, господин доктор Линдхоф.

— Но, — начал было Роберт и тут же умолк со смиренным "да-да…".

— Вы думаете, мне это легко далось?

— Скорее слишком тяжело, мой друг, — сказал архивариус. — и все же почему вы дали напялить на себя этот мундир, который ничего общего не имеет с вашей натурой? Почему вовремя не сбросили его?

— Но моя жизнь принадлежит императрице! — возразил юный Лахмар.

Роберт озадаченно смотрел на него.

— Ну да, — понимающе сказал он, — Хенна.

— Я же не имею права делать того, что не подобает гражданину Хенны. Я — в особенности. Я был бы лгуном в своих глазах, если бы уклонился от службы.

Роберт кивнул.

— Но здесь — не Хенна, — настаивал студент. — Каким бы древним и почтенным ни был мой город, он все же остается приютом молодости, прибежищем радости. Если я когда-нибудь смогу пройтись с вами по этому городу, куда нам запрещено выходить, то, может быть, я узнаю в нем знакомые черты и отыщу по крайней мере какие-то следы, которые укажут мне путь.

— Мы, — сказал Роберт, — прибыли на другой конец мира, но вполне может статься, что это тот же самый мир. Я живу в центре города, — продолжал он, уклоняясь от прямого ответа, — в большом Архиве, где собраны замечательные сочинения и документы, которым вы бы порадовались. И ваши художественные легенды о Хенне тоже, возможно, взяты теперь туда на хранение на какой-то срок.

— Вы придаете такое значение моим работам! — сказал юноша. — Но, — заметил он, — у меня создалось впечатление, что последняя моя статья вам понравилась меньше, чем прежние.

Роберт высказал свои соображения на этот счет и сказал, что можно было бы внести кое-какие изменения и дополнения в рукопись, но оборвал себя и закончил предложением:

— Но ведь и фрагмент может оставаться для нас свидетельством.

— Он слишком мало значит, — возразил Лахмар, — ибо то, что стало очевидным, не заменяет того, что еще не стало очевидным.

Архивариусу до боли в душе стало жаль безвременно ушедшего из жизни юноши, еще даже не осознавшего своей смерти и жизни, которую насильственно оборвали и которая осталась фрагментом. Она загорелась и угасла, как метеор, на мгновение вспыхивающий на ночном небосводе, и немногие, быть может, заметили ее светящийся след; но Роберт знал, что в его памяти она еще не скоро угаснет.

Лахмар извинился перед своим уважаемым учителем, как он называл доктора Линдхофа, что в настоящее время чувствует себя еще слишком слабым.

— Увижу ли я вас еще когда-нибудь? — спросил он на прощание.

Архивариус заметил в его глазах сомнение.

— Конечно, — сказал он, хотя и понимал, что они уже больше не встретятся. — Нас будет связывать Хенна.

Умиротворенное выражение еще оставалось на лице юноши, когда он снова растянулся на каменных плитах пола; заложив руки за голову, он доверчиво смотрел вверх перед собой.

Сержант Бертеле, когда архивариус подошел к нему, не мог скрыть нервного нетерпения. Причиной тому был не только затянувшийся разговор Роберта с молодым солдатом; сержант показал архивариусу на серовато-желтое облачко размером с детского бумажного змея, которое стояло далеко на западной оконечности неба. Роберт заметил в ответ, что вот наконец какое-то изменение в монотонной синеве. Но Бертеле был склонен видеть в этом худое предзнаменование. Здесь ничто не происходит просто так.

— Гм, — рассеянно произнес Роберт.

Они вошли в казарму " #931;". Там, где обычно находится целла храма, располагалось сложенное из желтого кирпича строение в форме вытянутого прямоугольника. Коридор, противоположный конец которого выходил на каменную лестницу черного хода, делил все помещение на две половины. Потолки были так низки, что до них можно было дотянуться рукой. По обе стороны шли комнаты, в которые сквозь незастекленные оконные проемы-щели поступал слабый свет. Везде стояли трехъярусные нары, покрыты соломенными тюфяками, по бокам — скамьи и длинные столы, шкафы с вынутыми ящиками и без задней стенки, в углу — чан с водой, множество крючков на стенах, табуретки, лампа, стойка для деревянных ружей и сабель. Все буднично и обезличенно, все открыто, на виду. Свободные поверхности стен, выкрашенные белой краской, были испещрены нацарапанными и вырезанными надписями на разных языках и рисунками непристойного содержания. В раскрытые двери и оконные проемы тянуло сквозняком. Тяжелый дух и несмолкаемый шум голосов вперемешку с режущими, скребущими и скрипящими звуками нелегко было вынести любому, не только архивариусу, впервые переступившему порог казармы.