В полнейшем смятении и едва ли отдавая себе отчет в происходящем, Любовь Яковлевна тем не менее попыталась следовать канонам старинного целомудренного танца, предписывавшим держать партнера на расстоянии вытянутой руки, — увы, зеленолицый горбун имел на сей счет свои собственные представления. Едва только раздались первые такты музыки, неумолимые щупальца обвили Любовь Яковлевну железною хваткой и вплотную сомкнули два тела.

Распространяя непереносимый запах болота, чудовищный партнер вжался в молодую женщину всеми напрягшимися донельзя членами. Лицо карлика уперлось ей в декольте, нос плотно вошел в ложбинку между персями. Не смея нарушить императорского танца, она, как могла, продолжала двигаться под музыку. Тем временем карлик, не давая вздохнуть и опомниться, зубами оттянул ей край лифа, и — о ужас! — Любовь Яковлевна ощутила, как нечто холодное, мокрое, шершавое бесцеремонно заползает под одежду. Содрогнувшись и не в силах воспрепятствовать уроду, Любовь Яковлевна могла лишь констатировать непреложное.

Страшный горбун облизывал ее! Невероятный язык давил и тер груди, приподымал их, сводил между собою, разводил на стороны, сплющивал, оттягивал, крутил по и против часовой стрелки… и это было еще не главное испытание. Насытившись верхом, наждачный мускул пробился в низ и, расплющившись, обвил ее всю. В голове у Любови Яковлевны отчаянно запульсировало, с губ сорвался вскрик, ноги подогнулись — продолжая до невозможности затянувшийся танец, горбун без видимого напряжения держал ее на весу и выполнял ужасную свою работу.

По счастию, все на свете имеет пределы. С хоров донеслись завершающие музыкальные такты, зеленый карлик, хрипя и конвульсируя, втянул орудие пытки назад в разверстую пасть, его стальная хватка ослабла, Любовь Яковлевна вновь смогла дышать и ощутила под ногами твердь паркета. Вот уже все прекратилось, кавалеры благодарили дам за доставленное удовлетворение, император и самодержец, милостиво оглядев верноподданных, удалялся об руку с морганатическою своей супругой, кривобокий горбун в черной парче, приволакивая обе ноги, проследовал за ними, потайная дверца захлопнулась, в зале снова стало шумно, под ногами перекатывались яблочные огрызки, хрустели обертки от шоколада и утерянные мелкие предметы.

Любовь Яковлевна стояла у колонны в обществе нескольких кавалеров, обмахивалась веером и вопреки всему не чувствовала никакого дискомфорта. Танцевала она сейчас или ей это только привиделось?

Ответить однозначно было затруднительно.

На следующий день, проснувшись и попив липового цвету, еще расслабленная и вялая, Любовь Яковлевна подверглась натиску со стороны извечного своего оппонента и союзника.

— К чему напускать туман? — отодвигая законченную главу и откидываясь на мягкий задок кресла, восклицала другая Стечкина, тоже еще не приведшая себя в порядок. — Отчего не обозначить со всей ясностью — облизал карлик героиню или той угодно было дать волю фантазиям?!

Усевшись подле зеркала, Любовь Яковлевна потянулась за черепаховым гребнем.

— Порою ты излишне прямолинейна… сюжетный зигзаг, некоторая дуаль… недоговоренность — по-моему, это только на пользу сюжету.

Вставши за Любовью Яковлевной, другая Стечкина тоже принялась за прическу.

— Прием представляется мне нечестным — мы-то с тобой отлично знаем, как развивались события.

Любовь Яковлевна вынула изо рта шпильку.

— Автору положено иметь свои тайны. К тому же до поры до времени всего не знает и он сам, пусть даже рассказывая историю реальную и уже завершившуюся. Действительность, перенесенная на бумагу, имеет свойство видоизменяться и даже оборачиваться своей противоположностью. Горбун мог целомудреннейше исполнить менуэт со мною и в то же время ужасно посягнуть на героиню романа.

Другая Стечкина ловко накрутила буклю и закрепила ее шпилькою.

— Хорошо… — начиная сдавать позицию и отходя на другие форпосты, поинтересовалась она, — но почему же не сообщить в главе, кто был этот страшный человек?

— Об этом героиня узнает только на следующий день, — терпеливо объяснила Любовь Яковлевна. — Проснувшись и попив липового цвету, она послала Дуняшу за вечерними газетами и до ее прихода не находила себе места. «Кто был этот страшный человек? — думала она. — Да и был ли он вообще?» Все тело Любови Яковлевны ныло и отзывалось сладкою ломотой — чудовищный ли язык был тому виною или же, давно не танцевавшая, она попросту не рассчитала сил и перетрудила нежные свои члены?.. Едва дождавшись нерасторопной горничной, Любовь Яковлевна торопливо раздернула полосы, что, впрочем, оказалось вовсе ни к чему. Отчет о бале в Благородном собрании был помещен на первой странице и изобильно снабжен фотографиями. Склонившись над газетою и буравя ее глазами, Любовь Яковлевна жадно впитывала содержание… Вот, «император и самодержец, морганатическая супруга… высочайше почтив, августейше протанцевали»… снимок в полный рост… и еще один, и еще несколько в разных ракурсах… А это что? Сплющенная голова, нос крючком, оскаленный рот, мертвые глаза, оборотень, пугало, чудище… он! Языкастый! «Сопровождая… — читала Любовь Яковлевна, — также… почтил присутствием… изволил исполнить менуэт… обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев…» — Громкое имя, конечно, было известно молодой женщине, но что могло значить для нее непродолжительное и полумистическое соприкосновение со столь значительным в государстве лицом?..

Другая Стечкина терпеливо выслушала пространное объяснение.

— А как же Черказьянов? — перегруппировав мысли и атакуя уже самую композицию, пылко заговорила она. — Загадочное убийство? Пропавший дневник? Мужик у квасной бочки? Гости с ножами и пистолетами?! Читатель ждет продолжения заявленного тобою криминального сюжета, разгадки тайны, ты же уводишь действие в сторону, размываешь его, вытаскиваешь новых действующих лиц… ты совсем не думаешь о читателе!

Любовь Яковлевна закончила уже бессмысленную для уходящего дня прическу.

— Меня всегда раздражала эта мысль!.. Думать о читателе! Что за превратности писательской судьбы! Из всех творцов только он почему-то должен непременно угождать потребителю!.. Скажи, пожалуйста, — она оборотилась к другой Стечкиной, — думает ли, например, композитор о своем слушателе или художник о разглядывателе?.. Так почему должна я?!

Другая Стечкина оправила волосы.

— Специфика профессии… Художник, работая иногда годами над единственным полотном, претендует лишь на взгляд со стороны. Его работа, вся сразу и целиком, сама бросается в глаза. Художник нарисует, и посетитель выставки непременно посмотрит. Композитору уже сложнее. Он должен удержать слушателя на час-другой да еще заставить несчастного сопереживать духовно, все же музыка вливается в уши сама. — Сделав паузу, заглянув в глаза Любови Яковлевны и уловив в них проблеск понимания, другая Стечкина продолжила: — Писатель сталкивается с наибольшими трудностями. Его произведения неудобны для потребления. Читать книгу надобно несколько дней и все это время удерживать содержание в памяти. Роман без читателя мертв и не существует сам по себе — только читатель и никто другой может оживить его, увидеть за типографскими значками действие и реальных людей во плоти и крови. Читатель — прямой наш соавтор и так же тратит время и силы на создание художественного произведения… вот почему мы должны постоянно помнить о нем!..