Окно занимало всю стену.

У окна стояли два кресла и стол с пустой бутылкой посередине.

Из бутылки торчала кисточка.

Пепельница была полна окурков и напоминала вскрытый череп курильщика.

Из кресла вскочил второй художник. Он был лохматый и рыжий.

Познакомились.

Я подошел к окну.

Солнце недавно зашло, и небо над городом еще светилось. На крыше соседнего дома, до которой, казалось, можно дотронуться, скучали чайки. Их было много, и они давали понять, что море рядом.

Стержень поставил на стол принесенную нами водку, достал стаканы.

Молча выпили.

— Как работается? — спросил Жан.

— Хорошо, — ответил Стержень. — Здесь не может хорошо не работаться.

— Почему? — удивился я.

— Не знаю, — сказал Стержень и вдруг завелся. — Здесь пишется, как в Париже! Когда-то Париж был кипящим и меняющимся, как теперь Стамбул. Изобретал рифмы и походки, пробовал наряды и наркотики… Появились Моне и Ренуар, Верлен и Аполлинер, Пикассо и Хемингуэй… Никакие традиции никто никогда не продолжал! Бред! Художник абсолютен, как абсент! Он начинается с пуговицы… Со своей верхней пуговицы, небрежно расстегнутой в строгом строю застегнутых до подбородка…

Стержень обвел зловещим взглядом присутствующих, словно проверяя, как застегнуты наши пуговицы. Успокоился и перевел дух.

Я понял, почему Жан дает им деньги. Умение красиво говорить — 50 % успеха. А то все 100…

— К сожалению, не особенно понимаю в этих делах, но, по-моему, грустно…

— Что именно? — не понял Стержень.

— Что у нас с вами не получается жить дома.

— Давайте выпьем за то, что у каждого есть родина, — сказал захмелевший Жан. — Просто за это…

Стержень и Жан вышли в соседнюю комнату. Им надо было обсудить дела.

— Я очень скучаю по России, — сказал Рыжий, когда мы остались одни. — А ты?

— Послушай, ведь ты художник, малыш, и тебе нужны переживания.

Рыжий заплакал. Он слишком много выпил.

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Двадцать девять, — ответил Рыжий.

Он был на два года старше. Но это ничего не значит. У мужчин после определенного возраста жизнь измеряется не количеством прожитых лет, а числом пережитых поражений. Мой отсчет начался не вчера. Его — не знаю.

Рыжий затих. Он спал, уронив голову на грудь и пуская пузыри.

Я поднялся по винтовой лестнице. Вот где они работали, Стержень и Рыжий.

В центре мансарды стоял большой подрамник, напоминавший скелет стула для великанов. Он был пуст.

«Где же картины? — подумал я, шаря взглядом по углам. — Где их прячут?»

Ветер шелестел, забираясь в студию сквозь фрамугу в стеклянном потолке. Перекатывая мусор. Тревожа огромное звездное небо над головой.

Там, я чувствовал, тоже кто-то жил, любил, заполнял мыслями пространство. Мучился, мечтая сделать что-то чертовски гениальное. Задирал голову, думая обо мне…

Или просто небо было зеркалом.

«К черту живопись! — решил я. — Жить!»

Спустился вниз и направился к двери.

— Куда ты? — окликнул Жан.

— Домой.

— Ждут?

Я улыбнулся.

— Очень!

— Погоди, отвезу.

— Брось. Возьму такси и превосходно доберусь.

— Мне это не сложно. Выпьем кофе и поедем.

Кофе пили молча, не зажигая свет.

Стержень спал на диване в углу.

Я был рад, что не надо поддерживать разговор. Иногда в темноте слова приобретают двойной смысл. Кто не прочь найти двусмысленность, легко находит.

Внизу тысячью огней шевелился город. Машин не было видно. Но яркий свет фар отражался от стен и темных окон, словно прорывался из-под земли.

Пил кофе и думал, как хорошо жить на свете.

Хорошо сидеть с незнакомыми людьми, не зная опасности.

Хорошо выходить в ночной город и не вслушиваться в тишину за спиной.

Хорошо не бояться темноты и яркого света, что в равной степени делают уязвимым…

И всегда чувствовать рядом спокойную водную гладь, соединяющую Европу с Азией. Или разделяющую — уж кому как…

Ехали медленно. Неоновые огни рекламы и блеск уличный фонарей пропитали воздух. Было весело дышать этой смесью…

Вошел через балконную дверь.

В квартире было темно.

Когда глаза привыкли, опустился на корточки возле Наташи.

Она спала, свернувшись калачиком, как обычно спят дети и щенки. Ресницы вздрагивали…

Заграбастал в баре бутылку и прокрался во двор.

Месяц над головой был настолько тонок, что напоминал подсвеченный золотой волос.