Хуже всего, что Жале не запиралась в уборной. То и дело натыкался на нее.

— Жале, ты не могла бы запираться? — спросил корректно.

— Нет, — так же корректно ответила Жале. — Вдруг я умру или упаду в обморок — как вы меня вытащите?

Редко прошу о чем-то Бога. Но Жале не оставила выбора.

«Дорогой Бог, не позволь ей попытаться умереть сейчас, пусть подождет хоть пару минут!» — взмолился я, когда в очередной раз наткнулся на Жале в позе интимной задумчивости. Бог отнесся с пониманием.

Жале считала себя потомственной турецкой аристократкой. На деле это означало, что можно доставать деньги как угодно и где угодно, только не заниматься монотонным повседневным трудом. Из-за денег Жале и терпела нас в своей спальне, и своей кухне, и своей жизни. Хотя везде всячески подчеркивалось, что это благотворительность с ее стороны.

Иногда Жале подрабатывала гримершей. Кстати, так они с Наташей и познакомились еще до моего приезда. Но Наташа больше никогда не доверяла ей лицо — это было опасно.

Мои дни были похожи. Подъем, горячий душ, крепкий кофе. Искать работу…

Не брезговал ничем. Грузил хлеб, выносил мусор, мыл окна и витрины, автомобили на заправках. Там были постоянные сотрудники. Но у них иногда что-то приключалось. Тогда мир прибегал к моей помощи.

Мне все это безумно нравилось! Например, когда превращал автомобиль в такой ослепительный, что даже укусить охота… Водитель видел в нем свое радующее душу отражение, приходил к выводу, что сработано хорошо, расплачивался и довольный уезжал. А я оставался с резиновым шлангом в одной руке и несколькими купюрами в другой. И вода капала из шланга на ботинки… В эти мгновения хотелось крикнуть «Ура!» Но я лишь поправлял выданный на один день комбинезон, служивший, наверное, еще механику времен Османской империи, садился на пустую железную бочку из-под машинного масла и ждал другого клиента…

У меня появилось много новых знакомых. Это были простые, малообразованные, но в большинстве — добрые люди. Мы шли с Наташей по городу, и вдруг кто-нибудь подмигивал, или по-товарищески хлопал по плечу, или даже выкрикивал мое имя и махал рукой.

— Откуда они тебя знают? — удивлялась она.

Холодными вечерами любили ужинать дома. После ужина играли в «дурака». На счет. Я намного опережал Наташу по очкам. Проигрывая, Наташа нервничала и обижалась. Несколько раз заканчивалось слезами. Тогда прекращали игру, и я жалел Наташу. Я любил ее жалеть, потому что тогда все на свете забывалось. А забывать — это очень сложное дело. И наинужнейшее, если разобраться.

В одиннадцать отправлялся в «Мимозу». От дома до бара можно было дойти пешком. Занимало около получаса.

Одевал черную водолазку, лосины и приступал к своим обязанностям — чистил и резал морковь, выдавливал сок из лимонов, раскладывал по блюдечкам соленые орехи, протирал стаканы.

На экране над сценой показывали один и тот же фильм — о лучших виндсерфингистах мира. Как они живут, тренируются, выступают на соревнованиях. Я с удовольствием смотрел его снова и снова. Хотелось побороться с парусом, попрыгать на волнах и побарахтаться в океане…

В полночь экран убирали и врубали музыку. Мы надевали черные фартуки и бросались в бой.

— Как дела? — спрашивал Тунч спустя сорок минут. — Что-нибудь не так? У тебя усталый вид.

— У меня он всегда такой последнее время, — отвечал я, улыбаясь. — Это потому, что Наташа совсем не устает на съемках.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Хочу.

Мы наливали по рюмке текилы.

— Шерафе! — говорил Тунч.

— Шерафе! — в стотысячный раз повторял я главное слово на турецком языке. — Будем здоровы!

Среди ночи к стойке подходил Омер-бей. Он заказывал виски, поворачивался к залу и наблюдал. Омер-бей казался озабоченным. Словно пытался изобрести новый способ выкачивания денег из посетителей. Или гадал, что делает без него жена.

Иногда к стойке подходила Чолина, помощница Омер-бея. Она брала выпить, всегда разное. Я спросил об этом. Чолина таинственно улыбнулась:

— Не нашла пока свой любимый напиток, — сказала она и погладила меня по руке. — Но однажды обязательно найду.

— Не вздумай путаться с ней, — предупредил Тунч. — Это девушка Хасана!

Хасан возглавлял секьюрити. На его крупном лице, вероятно, когда-то пытались играть в американский футбол или кегли. Ходили слухи, что он приторговывает «порошком».

В будни, когда посетителей было немного, время тянулось долго. Когда же от посетителей рябило в глазах, время пролетало пулей. Особенно, в разговорах с гостями. Музыка гремела, и приходилось кричать собеседнику в ухо. В эти мгновения, я успевал почувствовать, какие у женщины духи, а у мужчины одеколон, заметить какую-нибудь маленькую деталь, выделявшую человека. Например, как он держит стакан — мизинцем поддерживая дно, или отогнув мизинец в сторону, или поставив стакан донышком на ладонь, или сжимая его крепко, будто флаг или шпагу… И как она держит сигарету, и как стряхивает пепел, и как часто смотрит по сторонам, и на каких мужчин обращает внимание, и как движутся ее губы, когда она говорит…