— Привет, обнаженный, — улыбнулась она, бросила мешки на пол, а себя на кровать рядом с ним. — Что это? — Она провела пальцами по клейкой ленте.

— Импровизированный пластырь, — ответил Харри. — Тебе не надо было приходить самой.

— Я поняла, — сказала она. — Но я не нашла ничего из твоей одежды. Наверное, все пропало во время переезда в Амстердам.

Выбросила, подумал Харри. Что ж, справедливо.

— А потом я поговорила с Хансом Кристианом, и оказалось, что у него есть целый шкаф одежды, которую он не носит. Не совсем твой стиль, но по размеру вы почти одинаковые.

Она открыла мешки, и он с ужасом увидел, как она достает рубашку «Лакосте», четыре пары выглаженных трусов, пару джинсов от Армани с отутюженными стрелками, джемпер, куртку «Тимберленд», две рубашки с игроками в поло и даже пару ботинок из мягкой коричневой кожи.

Она начала развешивать одежду в платяном шкафу, но Харри встал и сделал все сам. Ракель смотрела на него со стороны и улыбалась, теребя прядь волос за ухом.

— Ты бы не купил себе новую одежду, пока этот костюм в буквальном смысле не развалился бы на тебе, правда?

— Ну, — ответил Харри, передвигая вешалки. Одежда была чужой, но издавала слабый, хорошо знакомый запах. — Должен признаться, что я обдумывал покупку новой рубашки и, может быть, двух пар трусов.

— У тебя что, нет чистых трусов?

Харри посмотрел на нее.

— Что ты вкладываешь в понятие «чистые»?

— Харри! — Она со смехом ударила его по плечу.

Он улыбнулся. Ее рука осталась у него на плече.

— Ты горячий, — заметила она. — Как будто у тебя температура. Ты уверен, что в сокрытое под твоим так называемым пластырем не проникла инфекция?

Харри с улыбкой покачал головой. Он знал, что в ране началось воспаление, чувствовал это по пульсирующей тупой боли. Но из своего многолетнего опыта работы в убойном отделе он знал и кое-что другое. Что полиция допросила бармена и посетителей того заведения и узнала, что человек, убивший нападавшего, покинул бар с глубокими ранами на горле и шее. Что полиция предупредила всех дежурных врачей в городе и установила наблюдение за станциями «скорой помощи». А сейчас не время отправляться в тюрьму.

Ракель погладила его по плечу, по горлу и снова по плечу. По груди. И Харри подумал, что она должна слышать биение его сердца и что она похожа на тот телевизор «Пионер», который перестали производить, потому что он был слишком хорош, и это было очевидно, так как черный цвет на его картинке был очень черным.

Он немного приоткрыл окно, насколько это было возможно: в гостинице не хотели, чтобы самоубийцы прыгали из окон вниз. И даже на девятнадцатом этаже они слышали послеобеденный шум: иногда раздавался гудок автомобиля, а откуда-то из другого номера доносилась неуместно запоздалая летняя песенка.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он, не пытаясь скрыть сиплость в голосе.

Они так и стояли, ее рука лежала на его плече, а глаза следили за ним, как за сосредоточенным партнером по танго.

Ракель кивнула.

Напряженный взгляд ее космически-черных глаз затягивал его.

Он даже не заметил, как она подняла ногу и толкнула ею дверь. Услышал только, как та захлопнулась, бесконечно мягко, со звуком дорогого отеля, похожим на поцелуй.

И пока они любили друг друга, он думал только о черноте и запахе. Черноте волос, бровей и глаз. И запахе духов, названия которых он никогда у нее не спрашивал, но которыми пользовалась только она, которыми пахла ее одежда в ее шкафу, который перешел на его одежду в те дни, когда его одежда висела в шкафу рядом с ее одеждой. И который теперь присутствовал в платяном шкафу в его гостиничном номере. Потому что вещи того, другого мужчины тоже висели в ее шкафу. Именно оттуда она их и достала, а не взяла у него дома, и может быть даже, это вещи не того мужчины, а совсем другого и она просто вынула их из шкафа и привезла сюда. Но Харри ничего не сказал. Потому что знал, что она досталась ему на время. Она была у него сейчас, и он мог либо с благодарностью принять это, либо остаться ни с чем. Поэтому он помалкивал. Он любил ее так, как всегда, интенсивно и медленно. Не позволял себе поддаться ее жадности и нетерпеливости, но делал все так медленно и глубоко, что она то ругала его, то хватала ртом воздух. Не потому, что он хотел, чтобы она чувствовала себя именно так, а потому, что он сам хотел чувствовать себя именно так. Потому что она досталась ему на время. У него были только эти несколько часов.

Когда она кончила, замерла и уставилась на него с неожиданным выражением обиды на лице, все ночи, что они провели вместе, вернулись обратно, и ему больше всего на свете захотелось расплакаться.

После этого они выкурили одну сигарету на двоих.

— Почему ты не хочешь признаться мне, что вы с ним встречаетесь? — спросил Харри, затянулся и протянул сигарету ей.

— Потому что мы не встречаемся. Это просто… временная спасительная гавань. — Ракель покачала головой. — Я не знаю. Я больше ничего не знаю. Мне надо было держаться подальше от всех и вся.

— Он хороший человек.

— Вот именно. Мне нужен хороший мужчина, так почему же я не хочу хорошего мужчину? Почему мы ведем себя так чертовски иррационально, хотя знаем, как нам будет лучше?

— Человек — это извращенный и поврежденный вид, — ответил Харри. — И излечение невозможно, возможно только облегчение.

Ракель прижалась к нему.

— Вот что мне в тебе нравится, так это твой постоянный оптимизм.

— Я считаю своей миссией нести свет, дорогая.