– Нет, это-то и показалось мне странным. Дамы уехали одни, а он ушел так же, как и явился; некоторое время спустя ко мне подошел викарий и велел молчать про эту свадьбу и никому не говорить о том, что я видел.

– Только вы, кроме священника, знали об этом венчании? Разве дома не было никого из женщин?

– Нет, мисс Роббинс тогда была в школе.

Во время этого разговора я начал, наконец, понимать, чего именно хочет от меня Грайс. Я поставил портрет Элеоноры на камин, а портрет Мэри на письменный стол. Кук стоял спиной ко мне. Когда он закончил говорить, я спросил, все ли он рассказал нам, что знал.

– Да, — подтвердил он.

– Послушайте, — проговорил Грайс, обращаясь к «Тонкому Чутью», — нет ли у нас чего-нибудь, чем мы могли бы угостить мистера Кука в благодарность за оказанную им помощь?

Сыщик кивнул и направился к небольшому шкафчику, стоявшему у камина. Кук следил за ним глазами, что было вполне естественно, затем сделал несколько шагов и остановился перед портретом Элеоноры, глядя на него с восхищением. Я почувствовал, как заколотилось мое сердце, но вдруг Кук обернулся и с удивлением воскликнул:

– Это она!

С этими словами он схватил портрет Мэри и поспешил к нам. Не могу сказать, что это открытие меня сильно поразило.

– По-вашему, эта дама обвенчалась с Клеверингом? Мне кажется, вы ошибаетесь, — с недоверием заметил Грайс.

– Я ошибаюсь? Но ведь я уже говорил, что узнаю ее при каких угодно обстоятельствах!..

– Я поражен, — сказал Грайс, глядя на меня с такой насмешкой, что в другое время я бы ужасно рассердился на него. — Если бы вы сказали, что венчалась вон та дама, — заметил он, указывая на портрет Элеоноры, — то я бы вовсе этому не удивился.

– Она? Да я ее в жизни не видел. Но не будете ли вы так добры назвать мне имя вот этой дамы?

– Если то, что вы сказали, правда, то ее зовут миссис Клеверинг.

– Клеверинг? Да, верно, так звали того господина.

Когда я остался наедине с Грайсом, он долгое время не нарушал молчания. Наконец он спросил меня:

– Вы, кажется, очень удивились этому открытию?

– Да, должен признаться, что был на ложном пути.

– По моему мнению, положение вещей очень изменилось. Пока мы считали, что Элеонора — жена Клеверинга, мы положительно ничем не могли объяснить этого убийства. С какой стати ее муж или она стали бы желать смерти человека, если от этой смерти им нет никакой выгоды? Но теперь, когда доказано, что именно наследница состояния, Мэри, и вышла замуж, все объясняется само собой. В таких случаях, как этот, мистер Рэймонд, нельзя упускать из виду тот факт, кому преступление приносит наибольшую выгоду.

– Но почему молчит Элеонора? — воскликнул я. — Я верю, что женщина может жертвовать собой ради своего мужа, но ради мужа своей кузины — никогда.

– Значит, вы все еще считаете Клеверинга убийцей?

– Но кого же еще считать убийцей? Ведь не могла же Элеонора иметь какое-нибудь, пусть и отдаленное, отношение к этому убийству?

– Конечно, нет, — подтвердил Грайс.

– В таком случае кто же?

И тут в голове моей зародилось ужасное подозрение.

– Кто? — переспросил сыщик. — Кто же, кроме той, которая хотела скрыть свой обман и воспользоваться смертью Левенворта, чтобы сделаться его наследницей? Кто же, кроме прекрасной, обольстительной…

– Не называйте имен, — воскликнул я, — вы наверняка ошибаетесь! Не называйте имен!

– Простите, пожалуйста, — сказал он, — но Мэри Левенворт, или, вернее, Мэри Клеверинг не раз еще будет упоминаться в этой истории. Неужели это вас удивляет? Я подозревал ее с самого начала.

Я не в состоянии описать чувство, охватившее меня при этих словах. Грайс заметил мое волнение и сказал:

– Я вижу, что вас обуревают сомнения. Но неужели вас никогда не посещало подобное предположение?

– Не спрашивайте меня об этом. Я никогда не допускал даже мысли о возможности чего-либо подобного. Какие бы выгоды Мэри ни приобрела от смерти своего дяди, ей никогда не пришла бы в голову мысль убить его собственноручно!

– Почему вы так думаете? Когда речь шла о Клеверинге, — с иронией заметил Грайс, — вы рассуждали совершенно иначе — вы без колебаний готовы были обвинить его в убийстве.

– Но ведь он мужчина… Только если бы она сама, добровольно призналась мне в убийстве, я поверил бы, что она действительно совершила это преступление.

– Прочитайте протокол следствия, — заметил Грайс.

– Что мне за дело до протоколов! — воскликнул я. — Никакие протоколы не убедили бы меня в виновности Элеоноры! То же самое, конечно, относится и к ее кузине. У Мэри есть свои недостатки, но она не преступница — нет!

– В таком случае вы судите о ней совершенно иначе, чем ее кузина, — сказал Грайс.

– Я вас не понимаю, — прошептал я, и в глубине души у меня шевельнулось ужасное подозрение.

– Как? Неужели вы уже забыли то ужасное обвинение, которое одна кузина высказала в лицо другой в тот достопамятный день, когда было обнаружено убийство?