Он старался идти быстрее, дыхание снова стало учащенным, глаза слезились — наверное, от снега, похожего на льдинки. Вздохнул спокойнее только в подъезде, когда дверь отрезала его от окружающего мира, в котором царили тени, фантомы, мрачные предсказания неминуемой беды.

Когда открыл дверь подъезда, ему показалось, что кто-то вошел за ним. Ощущение незримого присутствия было таким сильным, что он невольно обернулся — и встретил лишь пустоту. Однако страх не ушел.

Ему хотелось закричать, на лбу выступили бисеринки холодного липкого пота. «Я схожу с ума, — подумал он. — Никого же нет, никого нет».

Все было тихо, спокойно. «Оскорбительно и пугающе спокойно», — поправил он и усмехнулся. Как сказал бы дед: «Это нервы, мой мальчик, ты просто слишком много пережил в последнее время, слишком много, чтобы сохранять ясность ума и самообладание, которые сейчас так тебе нужны».

Он и в самом деле услышал голоса деда и дяди Миши — они словно разговаривали в отдалении, как тогда. И — ему в самом деле стало немного спокойнее, как будто даже иллюзия их присутствия в этом мире прогоняла навязчивую и страшную Тень.

Успокоившись, он быстро, стараясь не оборачиваться, поднялся на свой этаж, открыл дверь.

Захлопнул ее так резко, точно кто-то там, за его спиной, не желая сдаваться, продолжал преследовать его, пользовался тем, что невидим и потому — в безопасности.

Сначала вздохнул с облегчением, скорее по привычке, привалился спиной к двери, прикрыл глаза. «Раньше, — подумал он, — я в самом деле чувствовал, что у себя дома я в безопасности. Раньше меня защищали стены этого дома».

А теперь?

Он открыл глаза — первое, что увидел, был портрет матери, та стояла задумчиво, глядела прямо на него с жалостью и печалью, ее правая рука была опущена вдоль тела, а в левой была зажата ветка сирени. Во всем облике таилось столько безнадежной грусти, что он поспешно отвернулся, стараясь избавиться от подступивших слишком близко к глазам слез.

И тут же почувствовал себя одиноким, бесконечно одиноким в этой старой, огромной квартире.

— Пора привыкнуть, — сказал он себе.

И чтобы процесс привыкания проходил менее болезненно, включил телевизор — теперь по крайней мере в этой пустой квартире с холодным дыханием стен хоть кто-то разговаривал кроме него.

Хоть кто-то...

Глава 3

«НЕТ НИЧЕГО СТРАННОГО...»

Раскрыв незрячие глаза

На мир, где зло с любовью схоже,

Как нам узнать: то Ангел Божий

Иль только Божия гроза?

Черубина де Габриак

Потихоньку она привыкала к новой своей работе, и то происшествие теперь казалось ей незначительным, случайным. Все налаживалось. Даже Наталья Александровна уже не пугала своим холодным взглядом. С остальной командой Лика познакомилась за неделю, а с некоторыми даже подружилась.

Их и было-то немного, Анна Владимировна не солгала относительно бедственности положения — всего несколько человек, согласных заниматься этим кропотливым, тяжелым врачебным делом. За копейки, право же. И сама комната, неожиданно оказавшаяся большой и достаточно светлой, белыми стенами походила на больничную палату или на операционную. А те бедные иконы, что толпились у выхода, ожидая помощи, были похожи на вереницу больных в поликлинике.

Лика даже здоровалась с ними, пытаясь их приободрить.

— Доброе утро, мои хорошие, — говорила она. — Ну потерпите чуточку, ладно? Сейчас закончу с Архангелом Михаилом и сразу примусь за вас...

Она старалась разговаривать шепотом, тихо, чтобы ее никто не услышал. Несколько раз заставали ее в такие моменты, и реакция была разная. Людмила, высокая, молчаливая, сосредоточенная, только удивленно вздернула брови и едва заметно покачала головой. «Она верующая», — шепнула ей Анна Владимировна, когда их знакомила. А Дима усмехнулся, доверительно приобнял Лику за плечи и прошептал:

— А не боишься, что тебе ответят? Тут, мать, разные казусы случаются... Местечко у нас такое, скажу я тебе. Странное. Лучше ночью тут не оставаться.

Дима почему-то всегда разговаривал с Ликой как с ребенком. В ласковой манере и одновременно иронично-насмешливо. Впрочем, она не сердилась на него — он единственный сумел завоевать ее доверие, и с ним она, собственно, подружилась. Третьей в их компании была взбалмошная и капризная Маринка — Лика не могла понять, что заставило эту богатую девицу работать здесь. Она не производила впечатления фанатки реставрационных работ, и уж меньше всего ее занимало древнее искусство. Она могла два часа болтать по телефону с подругой, лениво-меланхолично поправляя утраченный левкас, и совершенно не заботилась при этом, что у нее получается. Но — самое странное, у нее получалось идеально — как сказал Дима с восхищенным придыханием: «Господи, вот о чем Ты думал, когда такой дар выдал этой курочке, а? Мне бы такую легкость... И такую точность!»