2 октября Леон излагает брату новый дерзкий, далеко идущий план: «Похоже, у фрекен Карменсии не сложилось романтических отношений ни с Нильсеном, ни с кем-либо еще, и мы с Гаде пришли к выводу, что она как нельзя лучше подходит тебе. Разве не хитро было бы начать теперь обделывать это дело? Нельзя упускать такое милое семейство и такую блестящую партию, а если б тебе удалось добиться успеха, к твоему возвращению тебя ждал бы собственный уютный дом». Гениальный ход — вполне в духе Леона Амундсена. Одним ударом Руал навсегда разрешил бы свои личные и денежные проблемы. А устроить это можно было бы за пару солнечных дней на Лазурном Берегу.

Руал Амундсен понимает, что ему действительно следует быть на юбилее. Почтить своим присутствием дона Педро всегда имело смысл и окупало себя. Руал, кажется, готов даже согласиться с рассуждениями Леона. «Пожалуй, ты прав, хотя не знаю, надолго ли я смогу задержаться в Ницце», — пишет он из Бремена 12 ноября. Леон явно ожидал большего энтузиазма. «По-моему, ты сглупишь, если не станешь ковать железо, пока горячо. Семейство тебя знает, момент теперь самый что ни на есть благоприятный, и я сомневаюсь, чтобы тебе попалась более подходящая невеста». Это весьма серьезное заявление со стороны Леона, который всегда вел себя предельно тактично и не вмешивался в личные дела брата. Сейчас в нем говорит предприниматель.

Ничего зазорного в том, чтобы, по выражению Леона, «сделать хорошую партию», не было. Оба брата Гаде вступили в выгодные браки, сам дон Педро дважды заключал такой брак. Выгодно жениться не означало поставить крест на собственной жизни. Напротив, дело происходило в эпоху двойной морали. У Руала Амундсена всегда была тяга к двойственному: ему нравилось иметь два имени, два адреса, две жизни. У Земли было два полюса. И Руал вполне мог покорить оба.

Тем не менее у полярника не лежала душа к предлагаемой стратегии. При всей своей расчетливости, жестокости, бесчувственности, даже циничности, в глубине души Руал Амундсен был романтиком — романтиком действия.

Конечно, у него складывались раздвоенные отношения с женским полом. С одной стороны, он бывал участником купли-продажи, предприятия чисто физиологического свойства. С другой — хотел видеть в избраннице свою самую красивую, самую бескомпромиссную мечту. После долгих месяцев и лет в забытых Богом краях Руал Амундсен не утратил ни веры в Господа, ни тем более твердой веры в великую любовь.

До Ниццы на очереди стоял Лондон, который тоже отличался двойственностью. С одной стороны, это был театр военных действий, город, где Амундсену предстояло бороться за свою честь и настаивать на своих правах. С другой — это было место развлечений. Руал страшился первого и предвкушал второе. Херман Гаде оповестил его о своем присутствии в английской столице. Это было многообещающе… для второго.

«Уважаемый господин Амундсен! Позвольте выразить радость по поводу Вашего прибытия осенью в Лондон и пожелать Вам тут самого радушного приема. Здешние норвежцы были бы счастливы, если бы Вы нашли время встретиться с нами, желательно как-нибудь вечером, за ужином. Не будете ли Вы любезны назвать удобный для Вас день?»

Этому приглашению, полученному вместе с пачкой других, датированному 2 августа и подписанному Беньямином Фуггом, норвежским посланником в Англии, предстояло сыграть решающую роль в жизни Руала Амундсена. Встреча впоследствии была назначена на субботу, 16 ноября 1912 года, когда норвежская колония и устроила в лондонской гостинице «Сесил» великолепный ужин в честь Руала Амундсена.

«Женщина — богиня счастья. Хочешь завладеть ею, хватай и умыкай. Бессмысленно играть на мандолине у нее под окном». Эту цитату из пишущего о Диком Западе Рекса Бича Руал Амундсен выбрал в качестве девиза для «Южного полюса». В своей сугубо мужественной книге Амундсен лишь однажды упоминает слабый пол — до начала выступления к полюсу: «Дорога к цели намечалась все более явственно. Уже можно было различить волшебный замок вдали. Красавица еще спит, но близок час, когда поцелуй разбудит ее».

Сказочный образ подсказан Руалу Амундсену другим поэтом полярных широт, Фритьофом Нансеном, который еще в 1887 году сравнивал свое путешествие в Гренландию с завоеванием Аскеладденом принцессы на стеклянной горе. Какой же смысл заключался в волшебных символах? «Я бы сказал, принцесса — это польза, которую мы приносим науке в виде сделанных по пути наблюдений над составом снега и льда, над перепадами высот и прочими такими вещами».

Даже в отношении самого Нансена подобное толкование слишком поверхностно. А для его коллеги поэтический образ науки в обличье сказочной принцессы и вовсе не годится. Скорее можно предположить, что, при сугубо конкретном подходе Амундсена к действительности, принцесса для него вовсе не символ, а воплощает самое себя — женщину из плоти и крови, так что поцелуй в данном случае означает вожделенную кульминацию.

И все же, независимо от толкований: мандолина иногда пригождается даже самому деятельному покорителю женщин.

В четверг, 14 ноября 1912 года, Руал Амундсен высаживается на английском берегу, в Дувре. В тот же вечер полярному путешественнику, по сообщению его здешнего импресарио, Джеральда Кристи, «устраивают грандиозный прием» в Лондоне.

За плечами у первооткрывателя Южного полюса осталось весьма успешное — со множеством битком набитых залов — турне по европейскому континенту. Еще до окончательного расчета Леон получил от импресарио в Германии 40 тысяч немецких марок. Накануне Руала чествовали бельгийцы во главе с королем Альбертом. Теперь полярный путешественник достиг критической точки экспедиции. В качестве гостя КГО он останавливается в клубе Королевского научного общества, недавно назвавшего его своим почетным членом. Завтра грядет битва.