П: Юридические и моральные нормы создавались для случаев определенного рода, для определенных ситуаций и времен, а не на все времена, не на все случаи и ситуации. В мире произошли изменения. Возникло огромное число случаев, не охваченных или в принципе не охвачиваемых привычными нормами. Кроме того, эти нормы неприменимы к поведению масс и к поведению людей как представителей больших множеств себе подобных, больших объединений, масс.

Ф: Понятно! С такими проблемами мы столкнулись в сталинские годы, особенно — в войну.

П: Вспомни капитуляцию целых армий в начале войны! Как оценивать поведение солдат, которых командование бросило на произвол судьбы? Если сдается в плен одиночка, он рассматривается как трус и предатель, а если капитулирует армия, никто по отдельности не ощущает себя трусом и предателем. Есть оправдание: он не виноват, он вынужден в силу независящих от него обстоятельств.

Ф: Это верно. У нас никто индивидуально не принимает вину на себя. Знаешь, общий принцип: «А что я мог поделать?!», «От меня ничто не зависит».

П: А на самом деле каждый мог что-то сделать, от каждого многое зависело.

Ф: Когда это началось?

П: Предрасположенность к этому была всегда. Система как-то сдерживала. Первая эпидемия массового предательства, санкционированного свыше, вспыхнула в хрущевские годы в связи с десталинизацией. Ты же помнишь, как миллионы сталинистов молниеносно стали антисталинистами. Хрущев сам показал пример ненаказуемого предательства. Он обласкал Солженицына, которого Шолохов правильно назвал литературным власовцем.

Ф: Теперь многие начали понимать, что Солженицын был специально раздут на Западе и стал орудием Холодной войны. Также и Сахаров, между прочим.

П: Но роль свою они сыграли. И это — тоже элементы механизма разрушения. Фактически и диссидентское движение, и «третья волна» были в сущности своей массовым предательством. А с началом перестройки всех призвали к предательству, причем — сама высшая власть это сделала. Высшие предатели спрятали свое преступление, поощрив всеобщее предательство. Всеобъемлющая эпидемия предательства позволила идеологической части интеллигенции оправдать свое поведение и дать такое оправдание всем прочим.

Ф: Неужели это входило в технологию разрушения?!

П: Еще в 1946 году Дж. Кеннан сказал, что «все коммунисты предатели», и этот фактор должен быть использован в борьбе против Советского Союза. Коммунистами он называл советских людей.

Ф: Похоже на то, что Россия по производству предателей побила все рекорды.

Ф: Ты часто говоришь о механизме сознательного и планомерного разрушения нашего общества, действовавшем извне. Но ведь ошибки нашего руководства, самообман населения и другие внутренние факторы играли роль! Если уж руководство и интеллектуальная элита ошиблись, так что уж говорить о массах?!

П: Одно другое не исключает. Но фактор ошибок и заблуждений тут играл роль второстепенную. Во-первых, внешний механизм разрушения создал в нашей стране внутренний механизм разрушения, возглавленный представителями власти, идеологии и интеллигенции. Если в их действиях и был элемент ошибок и заблуждений, он быстро испарился, уступив место сознательной деятельности разрушителей. Они, естественно, изобрели идеологический камуфляж, чтобы оправдать свое предательство. И этот идеологический камуфляж некоторые люди, понимавшие что-то в сущности происходившего, стали воспринимать как ошибки и заблуждения.

Ф: Ложное заблуждение!

П: Кажущееся. Во-вторых, широкие слои населения были обмануты политическими и идейными вождями, но тут заблуждение было особого рода: его встречали с восторгом. Это не ошибка в научном смысле. Это — идеологическое помутнение умов, вызванное искусственно. Разумеется, те, кто его создавали, знали характер человеческого материала и действовали профессионально.

Ф: Из того, что ты говоришь, следует очень важный методологический вывод: мы явно преувеличивали объективный, стихийный, естественный, неподконтрольный и т.д. аспект исторического процесса и недооценивали субъективный, преднамеренный, запланированный, контролируемый аспект.

П: Дело тут не столько в нашем подходе к общественным явлениям, сколько в изменениях в этих явлениях, которые произошли в послевоенные годы.

Ф: После войны многое изменилось.

П: Но не все перемены имеют принципиальное значение с точки зрения методологии познания.

Ф: Поясни, что ты имеешь в виду.

П: Тут нужно изложить целую теорию общества, принципиально отличную от известных. Я ограничусь лишь несколькими разрозненными соображениями, причем — на уровне ни к чему не обязывающего разговора.