В ушах звучал голос матери: та всегда требовала, чтобы Анжела чистила зубы перед сном.

Особенно если недавно поела.

Столь громких аплодисментов он не ожидал.

Впрочем, Питер Робертсон вообще понятия не имел, чего ожидать.

Юная актриса, исполнявшая роль Анжелы, вышла из-за кулис и встала на фоне декораций, которые изображали ее спальню. Декорации были простенькие: три стены без потолка, пол спальни тянется до самого края сцены, зато витраж с Пресвятой Девой изображен в точности. Актриса низко кланялась, а в зале отчаянно хлопали и кричали «Браво!». Один из зрителей поднялся с места, за ним встал другой, и затем уже весь зал рукоплескал стоя. Лицо актрисы светилось от радости, на глазах выступили слезы, и девушка крепко прижимала к груди подаренный букет цветов.

К ней подтянулись остальные актеры, взялись за руки и принялись дружно кланяться зрителям. Рядом с исполнительницей роли Анжелы стояли артисты, игравшие в спектакле ее родителей.

Последним на сцену вышел сценарист, он же режиссер спектакля. Сэм Фридман, дородный мужчина с длинной встрепанной шевелюрой, как у Эйнштейна, и с глупой улыбкой на лице. Всю свою жизнь он прожил в Мэдисоне, не помышляя о переезде в другой город. Не было в его душе стремления достичь чего-то большего. Зачем? Мэдисон — его дом. Вне Мэдисона жизни нет.

Сэм поднял руки: дескать, довольно восторгов. Аплодисменты утихли. Тогда он протянул руки к залу и пошевелил пальцами, как будто приглашая зрителей похлопать еще. Затем отер со лба воображаемый пот, смеясь и преувеличенно отдуваясь:

— У-у-уфффф!

Он явно переигрывал и столь же явно наслаждался своим присутствием на сцене.

— Обычно, — заговорил Сэм, — когда мы в Театре на Уилли-стрит ставим спектакль по книге или фильму, в самый разгар работы приходит письмо от какого-нибудь адвоката — и спектакль умирает, не родившись.

В маленьком зале хохотнули, словно зрители тоже получали эти самые письма, что давало им право приобщиться к элитарному искусству, к театру для избранных, чрезвычайно далекому от Бродвея.

— На сей раз такого не случится, — продолжал Сэм. — Питер Робертсон, автор романа «Анжела по прозвищу Ангел», любезно дал свое согласие, чтоб мы ставили по его книге пьесу. Почему? — Режиссер-сценарист пожал плечами. — Точно не знаю, однако я уверен, что он тоже заслуживает аплодисментов. — Сэм указал на четвертый ряд, в центр зала, где сидел Питер: — Питер, поклонитесь.

Большинство голов повернулись, по рядам прокатился удивленный гул голосов, словно присутствие автора в зале было чудом из чудес, и вдруг публика взорвалась приветственными криками, которые заставили его подняться на ноги.

Выпрямившись во весь свой немалый рост, Питер ощутил себя неуклюжим и нескладным. Он смутился и не решился даже поднять руку, чтобы помахать залу. Как большинству писателей, аплодисменты были ему в диковинку. Питеру привычней было сидеть за компьютером по шесть — восемь часов в день, создавая нечто осмысленное и развлекательное из тех путаных историй, что роились у него в голове. Обычное дело — стучать по клавиатуре в своем собственном доме, где все так привычно и удобно. А в свет Питер выбирался нечасто.

Повернувшись, он снова, уже в который раз, встретил взгляд загадочной незнакомки. Она не спускала с него глаз с той самой минуты, когда Питер приехал в маленький театрик города Мэдисон в штате Висконсин и его с королевскими почестями встретили Сэм и дама-администратор по имени Клара.

Впервые он увидел эту молодую женщину, когда она сидела на уличной скамье у окошка билетной кассы, скромно сложив руки на коленях. Миниатюрная, вся в черном, похожая на печальную готическую принцессу, с большущими зелеными глазами. Питер вспомнил, что в первый раз поймал ее взгляд, когда шагал по дорожке к театру. Тогда она быстро отвела глаза, чуть улыбнулась, и с ее алых губ слетел легкий вздох.

Во время антракта она тоже за ним наблюдала. Питер тихо сидел на своем месте в зале, снова и снова перечитывая программку с именами участников спектакля и рабочих сцены, большинству из которых театр на Уилли-стрит был вторым домом. Стоило ему оторваться от программки, как женщина в черном тут же опускала глаза. Лишь раз он на миг поймал ее взгляд; она прикусила нижнюю губу и поспешно глянула влево, словно ее уличили во лжи.

А сейчас она выкрикивала «Браво!» едва ли не громче всех. Большие глаза были широко распахнуты — понимающие, благодарные, ярко-зеленые глаза. У нее было овальное лицо и черные как смоль волосы. Незнакомка напомнила Питеру повзрослевшую Анжелу, которая из подростка уже превратилась в женщину. Когда она улыбалась, возле губ появлялись тоненькие, будто прочерченные ногтем, линии, а по-детски округлые щеки сияли молодой здоровой кожей.

Именно такой Питер изобразил Анжелу во втором романе, который назывался «Прекрасная ложь». На страницах новой книги действовала Анжела в зрелом возрасте — двадцати одного года от роду.

Он признательно наклонил голову, и незнакомка впервые не отвернулась и не потупилась.

Вдруг показалось: литературная Анжела обрела плоть и кровь и явилась сюда, чтобы аплодировать своему создателю.

Это его слегка напугало.

И в то же время пробудило интерес и мужские желания.