Уже собираясь раздеться, Констанция обратила внимание на картинку, висевшую над кроватью. Это была одна из трех гравюр на религиозные темы, которые Джейн развесила в комнате. Картинку, скорее, можно было назвать пародией, потому что художник, нарисовавший ее, слишком вольно обошелся с сюжетом из Книги Есфири. Он не только изобразил царя Артаксеркса сидящим в своем дворце с мраморными колоннами в окружении семи придворных, но и здесь же, чуть поодаль, отвергнутую им жену Астинь, а рядом с царем — будущую царицу Есфирь, у ног которой расположились семь служанок, все, без сомнения, девственницы [6] .

Быстро расстегнув пуговицы на платье, Констанция выбралась из него, сложила и по привычке повесила на спинку стула. Развязала шнурки первой нижней юбки, сняла ее, затем проделала то же самое со второй. И когда осталась в тонких батистовых, отделанных внизу кружевом, панталонах (новинка, придуманная американскими леди), фасон которой она сняла из дамского журнала, — дверь отворилась. Констанция не обернулась на звук, лишь торопливо схватила нижние юбки, села на край кровати и прикрылась ими.

Медленно, с веселым выражением лица, Дональд подошел к ней, покачал головой, протянул руку и осторожно, но решительно попытался убрать закрывавшие ее тело юбки. Заметив сопротивление, он прикрыл глаза и произнес мягким тоном, словно вразумлял малое дитя:

— Констанция, ты помнишь, что произошло сегодня? — На лице Дональда появилось насмешливо-вопросительное выражение. — А? Ты вышла замуж, помнишь? Посмотри. — Он ухватился за обручальное кольцо на руке Констанции и покрутил его. — Ты вышла замуж… мы муж и жена. — Опустившись на кровать, Дональд одной рукой обнял ее, а второй убрал от ее груди крепко стиснутые ладони.

Когда сопротивлявшиеся ладони Констанции коснулись ее колен, Дональд отпустил их, и его пальцы двинулись вверх, к пуговкам лифа. Констанция резко отскочила в сторону, словно ее обожгло крапивой, схватила халат и, накрывшись с головой, разделась под ним, как делала это в детские годы, когда она спали с Барбарой в одной комнате.

Мисс Бригмор с самого детства наставляла сестер: "Скромность к лицу девушкам, когда они готовятся ко сну". Оставшись одни, девочки передразнивали гувернантку: "Скромность к лицу девушкам, которые надоедают хуже горькой редьки".

Оставаясь сидеть на кровати, Дональд внимательно глядел на жену. Он уже больше не улыбался, веселое выражение исчезло с лица. Из глубины его сознания медленно, словно гной из раны, просочилась мысль. И когда эта мысль окрепла, набрала силу, она буквально подбросила его с постели. Дональд встал, схватил Констанцию за плечи и произнес хриплым голосом:

— Конни, ты моя жена, ты больше не живешь с ними в коттедже, у тебя началась совсем другая жизнь. И ты не ребенок, поэтому прекрати так себя вести.

Дональд отпустил ее, и она откинулась назад, прижавшись спиной к медным прутьям спинки кровати. Ошеломленная его резким тоном, Констанция уставилась на своего мужа. Это продолжалось несколько секунд. Дональд повернулся, подошел к комоду и выдвинул верхний ящик. Воспользовавшись моментом, Констанция как маленькая подползла к краю кровати, откинула одеяло и юркнула под него.

Когда она снова взглянула на Дональда, тот уже был в одной ночной рубашке. Констанция зажмурилась и вновь открыла глаза, почувствовав, что муж сел на край кровати. В других, более радостных обстоятельствах его рубашка рассмешила бы ее. Конечно, ей часто приходилось наблюдать в таком виде дядю Томаса, когда он рано утром выходил в туалет. Но у дяди ночная рубашка была длинная — до щиколоток. А рубашка Дональда едва доходила до колен, и Констанция заметила, что ноги у него очень волосатые, как и грудь, видневшаяся в прорези рубашки. По непонятной для нее самой причине, страх усилился еще больше.

Тело ее напряглось, она ждала, что Дональд погасит лампу, но он уже лег под одеяло, а лампа продолжала гореть. Приподнявшись на локте, Дональд склонился над Констанцией, молча глядя ей в лицо. Взгляд Дональда был спокойным, нежным, у Констанции же в это время мысли лихорадочно роились в голове. Все могло бы быть хорошо, если бы их с Мэтью не застала тогда гроза. Да, могло бы. Если бы только можно было забыть то, что случилось во время грозы, выбросить из головы, хотя бы на сегодняшнюю ночь. Но Констанция не могла забыть: на этом же этаже, по другую сторону лестничной площадки, в своей комнате лежит Мэтью, кашляет и страдает, зная, что происходит в комнате брата.

Так же молча Дональд обнял Констанцию и притянул к себе. Откинув назад голову, он прошептал:

— Я хочу смотреть на тебя, смотреть и смотреть. Многие годы я мечтал об этой минуте. Ты понимаешь, Констанция?

Внезапно мускулы Дональда напряглись, Констанция вздрогнула, но он не ослабил объятья. Казалось, что, охваченный страстью и ослепленный победой, он просто не осознает силу своих объятий. Но когда Констанция никак не отреагировала на поцелуй Дональда, он вновь вскинул голову и почти умоляюще произнес: