Большой Луи вылил ведро в уборную, тщательно подобрал всю воду губкой, затем положил губку в ведро и отнес на конюшню.

Он закрыл дверь конюшни, перешел через двор и вошел в корпус Б. Общая спальня была пуста. «Они совсем не торопятся уезжать; наверное, им здесь нравится». Он вытащил из-под кровати свои гражданские брюки и пиджак. «А мне не нравится», — сказал он, начиная раздеваться. Он еще не смел радоваться, он говорил: «Вот уже восемь дней, как ко мне тут все цепляются». Он надел брюки и старательно разложил на кровати свои военные вещи. Он не знал, возьмет ли его обратно хозяин. «А кто же теперь пасет баранов?» Он взял рюкзак и вышел. Около умывальника стояли четыре человека, они смеялись, глядя на него. Большой Луи поприветствовал их рукой и пересек двор. Теперь у него не было ни гроша, но вернуться можно и пешком. «Я буду помогать на фермах, и мне дадут чего-нибудь перекусить». Вдруг он снова увидел бледно-голубое небо над вересковыми зарослями Канигу, снова увидел маленькие подвижные зады баранов и понял, что он свободен.

— Эй, вы! Куда вы идете?

Большой Луи обернулся: это был сержант Пельтье, толстяк. Он, задыхаясь, подбежал к Большому Луи.

— Что это такое! — на бегу говорил он. — Что это такое! Он остановился в двух шагах от Большого Луи, багровый от гнева и удушья.

— Куда вы направляетесь? — повторил он.

— Я ухожу, — сказал Большой Луи.

— Вы уходите? — изумился сержант, скрестив руки. — Вы уходите!.. И куда же вы уходите? — с безнадежным негодованием спросил он.

— Домой! — ответил Большой Луи.

— Домой! — вскричал сержант. — Он идет домой! Ну конечно, ему не нравится еда, или же койка скрипит. — Он снова стал угрожающе серьезным и приказал:

— Доставьте мне удовольствие, сделайте полуоборот и назад — рысью марш! И я вами займусь, мой мальчик.

«Он еще не знает, что они помирились», — подумал Большой Луи. Он сказал:

— Господин сержант, подписан мир.

Сержант, казалось, не верил своим ушам.

— Вы строите из себя дурака или хотите меня купить?

Большой Луи не хотел сердиться. Он повернулся и продолжал свой путь. Но толстяк побежал за ним, дернул его за рукав и загородил ему дорогу. Он уперся в него животом и закричал:

— Если вы сейчас же не подчинитесь, вас ждет военный трибунал!

Большой Луи остановился и почесал голову. Он думал о Марселе, и у него заболела голова.

— Вот уже восемь дней, как ко мне тут все цепляются, — тихо произнес он.

Сержант вопил и тряс его за куртку:

— Что вы говорите?!

— Вот уже восемь дней, как ко мне тут все цепляются! — громовым голосом крикнул Большой Луи.

Он схватил сержанта за плечо и ударил его по лицу. В следующий момент ему пришлось просунуть руку сержанту под мышку, чтобы поддержать его, и он продолжил избиение; он почувствовал, как сзади его обхватили, а затем заломили руки. Он отпустил сержанта Пельтье, который, не охнув, упал на землю, и начал трясти типов, вцепившихся в него, но кто-то подставил ему подножку, и он упал на спину. Они начали его тузить, а он, уклоняясь от ударов, вертел головой налево и направо и повторял, задыхаясь:

— Дайте мне уйти, парни, дайте мне уйти, я же вам говорю: объявили мир.

Гомес выскреб дно кармана ногтями и извлек оттуда несколько крошек табака, смешанного с пылью и кусочками ниток. Он набил всем этим трубку и зажег ее. У дыма был острый и удушающий вкус.

— Запасы табака уже кончились? — спросил Гарсен.

— Вчера вечером, — ответил Гомес. — Если б я знал, то привез бы побольше.

Вошел Лопес, он нес газеты. Гомес посмотрел на него, затем опустил глаза на трубку. Он все понял. Он увидел слово «Мюнхен» большими буквами на первой странице газеты.

— Значит?… — спросил Гарсен. Вдалеке слышалась канонада.

— Значит, нам крышка, — сказал Лопес.

Гомес сжал зубами мундштук трубки. Он слышал канонаду и думал о тихой ночи в Жуан-ле-Пене, о джазе на берегу моря: у Матье будет еще много таких вечеров.

— Сволочи, — пробормотал он.

Матье на миг остановился на пороге столовой, затем вышел во двор и закрыл дверь. На нем была гражданская одежда: на складе обмундирования больше не осталось военной формы. Солдаты прогуливались маленькими группками, у них был ошеломленный и беспокойный вид. Двое молодых парней, которые приближались к нему, начали одновременно зевать.

— Ну что, веселитесь? — спросил их Матье.

Тот, что помоложе, закрыл рот и, как бы извиняясь, ответил:

— Не знаем, чем заняться.

— Привет! — сказал кто-то позади Матье.

Он обернулся. Это был Жорж, его сосед по койке, у него было доброе и грустное лунообразное лицо. Он ему улыбался.

— Ну что? — спросил Матье. — Все нормально?

— Нормально, — ответил тот. — Вот ведь как идут дела.

— Не жалуйся, — сказал Матье. — При другом раскладе ты бы уже был не здесь. Ты был бы там, где стреляют.

— Что ж, да, — согласился тот. Он пожал плечами: — Здесь или в другом месте.

— Да, — подтвердил Матье.

— Я доволен, что увижу дочку, — сказал Жорж. — Если бы не это… Я снова вернусь в контору; я не очень лажу с женой… Будем опять читать газеты, волноваться из-за Данцига; все начнется, как в прошлом году. — Он зевнул и добавил: — Жизнь везде одинакова, правда?

— Везде одинакова.

Они вяло улыбнулись. Им больше нечего было друг другу сказать.

— До скорого, — сказал Жорж.