— Я могу, — сказал Даладье, — только повторить то, что уже заявлял: французское правительство взяло на себя обязательства [49] по отношению к Чехословакии. Если правительство Праги отвергнет немецкие предложения, и если, вследствие этого отказа, оно станет жертвой агрессии, французское правительство будет считать себя обязанным выполнить свои обязательства.

Он кашлянул, посмотрел на Чемберлена и подождал.

— Да, — сказал Чемберлен. — Да, разумеется.

Казалось, он был расположен добавить еще несколько слов; но слова не прозвучали. Даладье ждал, чертя носком туфли круги на ковре. Наконец он поднял голову и усталым голосом спросил:

— Какой будет при такой ситуации позиция британского правительства?

Франс, Мод, Дусетта и Руби встали и поклонились. В первых рядах раздались вялые аплодисменты, и тут же толпа направилась к выходу, с шумом двигая стульями. Мод поискала взглядом Пьера, но он исчез. Франс повернулась к ней, у нее горели щеки, она улыбалась.

— Хороший вечер, — сказала она. — По-настоящему хороший вечер.

Война была здесь, на белой площадке, она была мертвым сверканием искусственного лунного света, фальшивой горечью заткнутой трубы, этим холодом на скатерти, в запахе красного вина и этой затаившейся старости в чертах Гомеса. Война; смерть; поражение. Даладье смотрел на Чемберлена, он читал в его глазах войну, Галифакс смотрел на Бонне [50] , Бонне смотрел на Даладье; они молчали, а Матье видел войну в своей тарелке, в темном, покрытом глазками соусе турнедо.

— А если мы тоже проиграем войну?

— Тогда Европа будет фашизирована, — с легкостью сказал Гомес. — А это неплохая подготовка к коммунизму.

— Что станет с вами, Гомес?

— Думаю, что полицейские убьют меня в меблирашках, или же я отправлюсь бедствовать в Америку. Какая разница? Я буду жить.

Матье с любопытством посмотрел на Гомеса.

— И вы ни о чем не жалеете? — спросил он.

— Абсолютно.

— Даже о живописи?

— Даже о живописи.

Матье грустно покачал головой. Ему нравились картины Гомеса.

— Вы писали красивые картины, — сказал он.

— Я никогда больше не смогу рисовать.

— Почему?

— Не знаю. Физически. Я потерял терпение; это мне будет казаться скучным.

— Но на войне тоже нужно быть терпеливым.

— Это совсем другое терпение.

Они замолчали. Метрдотель принес на оловянном блюде блинчики, полил их ромом и кальвадосом, затем поднес к блюду зажженную спичку. Призрачный радужный огонек на мгновение закачался в воздухе.

— Гомес! — вдруг сказал Матье. — Вы сильный; вы знаете, за что сражаетесь.

— Вы хотите сказать, что вы этого не знаете?

— Да. Хотя думаю, что знаю. Но я думаю не о себе. Есть люди, у которых ничего, кроме собственной жизни нет, Гомес. И никто ничего для них не делает. Никто. Никакое правительство, никакой режим. Если фашизм заменит во Франции республику, они этого даже не заметят. Возьмите пастуха из Севенн — вы думаете, он знает, за что сражается?

— У нас именно пастухи самые ярые, — сказал Гомес.

— За что они сражаются?

— Кто за что. Я знал одного — так он сражался, чтобы научиться читать.

— Во Франции все умеют читать, — сказал Матье. — Если я встречу в своем полку пастуха из Севенн и если увижу, что он умирает рядом со мной, чтобы сохранить для меня республику и гражданские свободы, клянусь, я не буду этим гордиться. Гомес! Разве вам не бывает стыдно, что эти люди умирают за вас?

— Это меня не смущает, — ответил Гомес. — Я рискую жизнью не меньше их.

— Генералы умирают в своих постелях.

— Я не всегда был генералом.

— Все равно это не одно и то же.

— Я их не жалею, — сказал Гомес. — У меня нет к ним жалости. — Он протянул руку над скатертью и схватил Матье за локоть. — Матье, — добавил он тихо и медленно, — война — это прекрасно.

Его лицо пылало. Матье попытался высвободиться, но Гомес с силой сжал его локоть и продолжал:

— Я люблю войну.

Говорить больше было нечего. Матье смущенно засмеялся, и Гомес отпустил его руку.

— Вы произвели большое впечатление на нашу соседку, — заметил Матье.

Гомес сквозь красивые ресницы бросил взгляд налево.