Шрифт:
«Почему?» — поинтересовался Егоров.
«Потому что сейчас во власти нет того, кто нажмет на эту самую кнопку, — объяснил дед. — Как ты пошлешь ракету туда, где твои дети, имущество и деньги?»
«И все равно, я бы не хотел жить при Сталине», — честно признался Егоров.
«Это ты, нынешний, не хочешь жить при Сталине, — возразил дед Буцыло, — а если бы ты вырос и жил при Сталине, захотелось бы тебе жить в современной России?»
«Смотря как», — заметил Егоров.
«Даже если бы ты сидел при Сталине в лагере, — сказал дед, — променял бы участь зэка на участь бомжа?»
«Почему обязательно бомжа?» — слегка обиделся на предлагаемый вариант Егоров.
«Число бомжей в России сегодня превосходит число заключенных при Сталине», — сказал дед.
«И что из всего этого следует?» — полез в шкаф за рюмками и коньяком Егоров, радуясь, что он не зэк при Сталине и не бомж в современной России, а главное, может позволить себе в рабочее время рюмку доброго французского коньяка. Наверное, это, посмотрел на литую, похожую на темный матовый снаряд бутылку «Martell», и есть теплый тупой застой, скрашиваемый бессмысленным самосозерцанием. Мы — нефтегазовое ничто, могущее позволить себе немецкую машину и французский коньяк. Это примиряет нас с тем, что мы ничто. И еще Егоров подумал, что шанс, учитывая определенные особенности современной российской экономики, превратиться в бомжа остается при нем точно так же, как шанс превратиться в зэка всегда оставался при советском человеке сталинской эпохи.
«А если… бомжом при Сталине?» — разлил по рюмкам коньяк Егоров.
«Это все равно, что сейчас — несгибаемым сталинистом, — рассмеялся дед Буцыло. — Убить не убьют, но в приличное общество не пустят».
«Чтобы нам с вами не сидеть в тюрьме и не бродить с сумой!» — поднял рюмку Егоров.
«Отказываешься от сумы и тюрьмы?» — неодобрительно покачал головой дед Буцыло. Он всласть посидел в тюрьме, походил в диссидентские времена с сумой по добрым людям, а потому ведал глубинный смысл русской поговорки.
«Скажем так, стараюсь воздержаться, — пояснил Егоров, — но, — звонко чокнулся с дедом, — не зарекаюсь!»
«В советские времена я твердо знал, что Сталин — злодей, — сказал дед, — ненавидел его всей душой. Сейчас прежней ненависти во мне нет, потому что к тому моему знанию добавилось другое. Получается, что знание знанию рознь? Или одно знание поглощает другое, как более серьезная статья в УК менее серьезную?»
«Знание — сила, — вспомнил Егоров название некогда популярного научного журнала, — и большая печаль, если верить Библии».
«Не сила, а забор», — покачал головой дед Буцыло.
«Забор?» — Егоров удивился, что дед так быстро захмелел.
«Ну да, забор, за который не хочется заглядывать, — пояснил дед. — Вроде как огораживаешь им свой кусочек мира, а что там за забором, знать не хочешь!»
«А… что там?» — поинтересовался Егоров.
«Полагаю, что там истина», — ответил дед.
«Очередная или окончательная?» — уточнил Егоров.
«Окончательную истину знает только Господь Бог, — строго посмотрел сначала на Егорова, а потом на бутылку дед Буцыло. — Сейчас я столько знаю про Сталина, что не знаю, какой он был, а потому не берусь его судить. Да, собственно, какое это имеет значение? Мне скоро будет девяносто. Хотя нет, в моем возрасте подобная категоричность неуместна. Скажем так, возможно, скоро мне исполнится девяносто… Бессюжетность, — вдруг упавшим голосом произнес дед. — Знаешь, о чем я думаю? Не о том, что скоро умру. Меня дико огорчает отсутствие сюжета. Из моей жизни, как из плохого романа, ушел сюжет. Роман продолжается, а сюжета нет. Что такое настоящий сюжет? — спросил дед и сам же ответил: — Это прорыв в будущее поверх отработанного, как ступень космической ракеты, настоящего».
«А как же…» — Егоров смолк на полуслове.
«Смерть? — без труда догадался дед Буцыло. — Когда остаешься один, то есть переживаешь всех, кого знал, когда вокруг сплошные кресты, тайной начинает казаться то, что она так долго не приходит. Неужели есть что-то такое, что Господь не успел мне объяснить за девяносто лет моей жизни?»
В словах деда Буцыло угадывался какой-то смутный смысл, как, собственно, в любых произнесенных человеком словах. Егоров вспомнил Гете, страстно влюбившегося в восемьдесят лет в юную девушку, побежавшего за ней, упавшего, сломавшего ногу и — вскоре скончавшегося. Льва Толстого, отправившегося в непонятное путешествие из Ясной Поляны на станцию Астапово за смертью. А вот Пушкин и Лермонтов уклонились от неизбежных старческих странностей, избежали «провисания» сюжета. Ленину зато не повезло, вдруг подумал Егоров, просил яду — не дали, умер в полном психическом расстройстве, говорят, выл на Луну…
«Значит это и есть ваш сюжет, — сказал Егоров, — и, поверьте, он далеко не самый худший. Я бы даже сказал, что это сюжет со счастливым концом».
«Как раз в конце счастья нет, — мрачно посмотрел на Егорова дед Буцыло. — В восемьдесят пять я еще мог раз в неделю быть счастливым, сейчас, увы!» — развел руками.
«Выпьем за… экспериментальный поворот в сюжете! — вновь напомнил рюмки Егоров. — Есть средство — прошло клинические испытания — но пока еще не получило сертификата — действует безотказно и независимо от возраста. Это запрещено, но я вам дам упаковку. — За страсть и вечность в одном флаконе!»
«Столько нам не выпить, — усмехнулся дед, но рюмку поднял. — Помнишь картину „Сусанна и старцы“?»
«Ну да, — с симпатией посмотрел на него Егоров. — Библейский сюжет. На нем многие художники отметились».
«Я внимательно изучил все картины, — сказал дед, — но так и не понял: дала Сусанна старцам или нет?»
«По Библии, кажется, не дала», — сказал Егоров, хотя стопроцентной уверенности у него не было.
«Тогда почему на всех полотнах у нее такой затаенно-блядский вид? — спросил дед Буцыло. — Ты не поверишь, но меня греет мысль, что она… там… за пределами Библии дала старцам. Понимаю, что это ужасно, но гипотетическое согласие Сусанны для меня в данный момент важнее всех преступлений или достижений Сталина. Странно, Сусанна и старцы как будто до сих пор живые, а Сталин мертвый. Наверное, схожу с ума, — вздохнул дед. — Ты не врешь про эти таблетки?»