И вот, наконец, он увидел первые приближающиеся к нему фигуры. Прицел… так, выровнять мушку… дрожащая рука дернулась в сторону… не спеши, не спеши… спокойно, унять дрожь, на секунду задержать дыхание… спокойно… плавно надавить на спуск… цевье на бруствер… так гораздо лучше, а первый уже совсем близко… Почему они не стреляют? Хотят взять в плен? Нет уж, дудки… вот она… мушка в центре расплывающейся в глазах груди… Ну, держись, бородатый, сейчас… Бородатый? Но он же без бороды! Еще один внимательный взгляд на лицо бегущего – и ужас, холодом объявший все тело. Ужас от осознания едва не сотворенного. Алексей медленно, боясь шелохнуться и совершить ненароком страшное, расслабил сжимавшийся на спусковом крючке палец, медленно поднял ствол, поставил автомат на предохранитель и, не в силах больше стоять, сполз на дно окопа. Автомат упал рядом.

В бегущем «боевике» Алексей в последнюю долю секунды сумел распознать Виталика – Виталия Аверина из группы капитана Гуревича.

Губы Алексея мелко дрожали, а по щекам текли слезы.

Наверху творилось что-то невообразимое. Пару раз беспорядочно выпускаемые очереди прилетели даже сюда, на базу, взрывая землю недалеко от входа в землянку. Нервозное состояние европейской барышни невольно передалось «охранявшему» ее Идрису. Не выдержав, он схватил «Кенвуд» и начал вызывать своего брата.

– Идрис! – Неестественная хрипота в голосе Ибрагима выдавала в нем сильное волнение. – Уходи! – В горячке боя старший Келоев совершенно забыл о своем брате, ибо прежде полагал, что он в совершенной безопасности. Теперь же, когда все резко переменилось… – Уходи скорее!

– А Келли? – явно не понимая происходящего, Идрис выпучился на черный прямоугольник радиостанции, будто на нем мог быть написан ответ на мельтешившие в его голове вопросы.

– К шайтану бабу, уходи сам, быстро! – Чувствовалось, что Ибрагим спешит отделаться от этого разговора и заняться чем-то более важным.

– Я понял, брат, я понял, и ты сам тоже! – Идрис вдруг почувствовал, что еще чуть-чуть, и расплачется. И без слов было ясно, что дела у боевиков идут хуже некуда, что Ибрагим остается там, наверху, единственно ради того, чтобы прикрыть отход ему, Идрису.

– Уходим! – глядя на Барбару, скомандовал младший Келоев. Он понял, что ему не хочется ее бросать.

– А Роберт? – Она назвала телеоператора настоящим именем. – А Сэм? Я не пойду без них!

Он схватил ее за руку, но она уперлась с силой разъяренной кошки.

– Они убиты, они убиты! – Идрис не врал, он действительно был в этом уверен.

– Я не пойду! – Барбара почти вырвала свою руку из руки боевика.

– Дура! – Злость, вскипевшая в сердце Идриса, заставила его размахнуться и наотмашь ударить посмевшую перечить ему женщину.

– Нет! – Уверенность в том, что лучше притвориться заложницей, росла в Барбаре каждую секунду.

Он рывком сдернул ее с топчана и поволок на улицу.

– Мерзкая свинья! – ругалась Барбара, отчаянно сопротивляясь в тщетной попытке вырваться из его сжавшейся в замок руки.

Наверху раздался чей-то тоскливый визг-плач – так плачет маленькая, посаженная на цепь собачонка, но это была не собака, это взвыл потерявший последнего брата Аслан Бикмерзоев. Казалось, с горы шла волна страха, которая захлестнула сопротивляющуюся Барбару. Смертельно раненный в душу Аслан взвыл вновь. Взрыв гранаты, подкатившейся ему под ноги, остановил вой на полуноте. И этот взрыв, и этот жуткий, прервавшийся вой заставили Барбару испугаться окончательно, испугаться до умопомрачения. Страх полностью сковал ее тело. Она уже не могла сопротивляться. Тем более, Идрис больше не раздумывал: он стукнул ее в лицо еще раз, перебросил через плечо и, не оглядываясь, поспешил прочь.

«Рабыня! – решил он. – Собственная рабыня. Это гораздо лучше жены. Ее можно и убить, и отдать другому, или, в конце концов, потребовать за нее выкуп. Хотя выкуп – это по нынешним временам хлопотно и опасно».

Итак, Идрис убегал от ставшей слишком ненадежной базы, убегал по склону вдоль хребта, вдоль текущего вдаль ручья, до тропы, а затем вверх, и все дальше и дальше от гремящих взрывов, от убивающих выстрелов.

И вдруг его начали вновь душить слезы: брат – его родной брат – находился там, наверху, под чужими безжалостными пулями. Он остался умирать там, прикрывая его – Идриса – отход. Надо было бы вернуться и помочь, но Ибрагим сказал, что у отца и матери должен остаться хотя бы один сын. Идрис сглотнул подступивший к горлу комок и, сдержав слезы, ступил на ведущую в глубину леса тропинку.

Сидевшему на правом фланге тыловой тройки Леньке Чибисову ужасно хотелось пострелять. Неважно куда, неважно зачем. Он бы и сам не мог объяснить этого своего желания. Может, это происходило потому, что он остался в тылу, когда все остальные ушли громить банду? Может и так, но Леха этого не знал. Он лежал в одном из открытых противником окопов и с тоскливым видом пялился в окружающее пространство. За спиной гремел бой, а в душе Лехи царило полное равнодушие. Он то смотрел вперед, то поворачивал голову направо, в сторону бегущей где-то там под ногами речушки.