Шрифт:
– Ну, на чем мы остановились? – Обновленная Олейникова явилась из ванной с чистыми руками. И приступила к прерванной операции.
– На теме «если бы он не был Канторовичем».
– Нет, ты не путай меня! Мы про деньги. Я тебя понимаю, хочется уверенности и гарантий, а их дают деньги. Ты просто попалась.
– Нет. Я попалась, потому что он – это он, – сказала я, пересчитывая сигареты в пачке. Осталось всего четыре.
– Не ври. Хоть сама себе не ври! Ты опять по кругу ходишь.
– Нет, Свет. Я же видела и других – разных, всяких. А тут совпало. Все совпало.
– Алена, это не лечится! Я тебе объясняю из учебника политэкономии – это классовая борьба. Помноженная на межполовую, – говорила Светка, заливая в себя остатки вина.
– Почему борьба? Мужчина и женщина – это любовь, а не борьба.
Несмотря на сегодняшнее, я настаивала на этом!
– Ты совсем у меня дурочка. Это всегда борьба. В браке борьба – кто главный. За детей борьба – кого больше будут любить, маму или папу. До самой смерти будем воевать – кто раньше умрет и кому достанется наследство. На родителей своих посмотри. Или на моих. Что, разве не так?
– Не согласна. Зачем тогда вообще выходить замуж?
– Затем, чтобы тебя родить, такую умную! И экономику никто не отменял. Вдвоем жить экономичнее. Это я тебе как маркетолог говорю. А если ты богатая, вообще не надо замуж. Заметь, твой Канторович так же думает. Почему, спрашивается, он не женится?
– Он женится на Насте, – сказала я, отчаянно пытаясь переломить ее логику. Чтобы опрокинуть эту систему убийственной аргументации, пришлось рвануть глубинную бомбу, которая тут же разорвала мне внутренности.
– Опять расчет! Она же член клана. Это просто слияние капиталов. Я не уверена вообще, что там какая-то любовь. У девки этой связи, папа – лауреат Госпремии или чего там, дача на Рублевке. На голоштанных им не надо жениться.
– Да почему? Наоборот, деньги дают свободу жениться на ком хочешь. Он свободен выбирать.
– Ален, ты вроде не идиотка и книжки читала. Деньги – наоборот, тотальная несвобода. Ничего нельзя выбирать. Выбор – в пользу денег всегда, понимаешь? Всегда с точки зрения денег. Он деловой человек, а не барышня с соплями, как ты. Он все уже посчитал. И он раб капитала. Как Карл Маркс тебе говорю.
– И все равно!
Я не верила и Карлу Марксу.
– Все, с тобой бесполезно! Хочешь страдать – страдай! А лучше скорректируй ожидания – завтра же явится нормальный мужик. Хочешь, я тебя с Мирским сведу? У меня на дне рождения был, помнишь?
– Ужасный зануда. Пафосный и глупый.
– Он не дурак. Не такой умный, может быть, как твой Канторович. И не олигарх. Обычный менеджер среднего звена. Или такой не подходит?
– Он дурак. С психологией среднего звена.
Светка вскинулась:
– А чем плоха психология среднего звена?! Нормальная бюргерская психология. Хорошая карьера, большая компания! Не то что твой голоштанный гламур! Мирский ипотечный кредит, между прочим, оформляет…
– Ага, и страховку. И в выходные на грядку.
– Да, и что? А тебе надо в Канны? Между прочим, это самый лучший вариант для мужа – повязан кредитом. Обязательствами. Полная предсказуемость.
– И управляемость!
– Да, и стабильность!
– И все за тебя решает начальник, да?!
Я, кажется, пережала. Олейникова обиделась.
– А что?! Это плохо? Четко ограниченный круг обязанностей – это комфортная психологическая ситуация. Дольше проживешь. А твой Канторович умрет от инфаркта. Года в пятьдесят два.
– С ума сошла? Плюнь, сейчас же плюнь и постучи по дереву!
– Хорошо, тьфу-тьфу.
– И скажи: дай бог ему здоровья!
– Дай бог ему здоровья, Александру свет Канторовичу! Олигарху всея Руси. Но при такой жизни, я тебе точно говорю…
– Света, прекрати!
– Почему?! Ты же хотела правду? Или посадят его. Этот ваш список «Форбс» – это же расстрельный список. То, что журналисты пишут про них, – считай, уже приговор. Прокуратуре дело облегчают. Ты там не спрашивала его, когда будет пересмотр итогов приватизации?
– Да что с тобой, Свет? Ты у нас вроде никогда не боролась за социальную справедливость.
Теперь мы с Олейниковой были как два борца на ринге в программе Соловьева. Она – коммунист, а я защитник преступно нажитого капитала. Только Олейникова была сотрудником капитала, преступно продающего сигареты, а я – уволенным голоштанником.