Шрифт:
– Ничего страшного. Все сначала. Мотор! – скомандовал режиссер.
Это легко! Правда, очень легко. Говорить слова, поворачиваться, отмечать про себя, как я сейчас изящно крутанулась на каблуках, не смотреть в камеру, в камеру не смотреть! Хорошо, что платье черное, и хорошо, что я вовремя купила эти туфли.
И Розанова помогает, подыгрывает, ведет меня, как партнер в танце, и все получается.
Снято со второго дубля. Третий, четвертый – снимаем на всякий случай.
Я подаю полосы Алине—Розановой, преданно заглядываю в глаза. Мои Роговые Очки – что-то вроде заместителя или ответсека. Типичная сучка-подхалимка, яркий представитель коренного населения глянцевых редакций. Мне есть с кого срисовывать роль. По Станиславскому. По Островской.
Странно, как только я влезаю в шкуру Лии, ее угрожающая фигура становится карикатурной, как порнокомиксы манга. А кто будет всерьез дрочить на девушку из мультфильма? Так почему я до сих пор боюсь поставить ее на место?
Кульминация сцены – конфликт между главным редактором и ее дочерью, битва стареющей стервы с ее молодым щенком. Как меня назвала сегодня Краснова – сукой? Хорошо, я буду.
Я поняла, актерская профессия – самая развратная. Школа тщеславия. Во время съемки я думала только об одном – о себе. Только бы я получилась красиво! Дергала гримершу: поправьте макияж!
А еще я представляла, как все придут в кино и будут смотреть на меня. На меня! Все – это значит все! И Канторович тоже. Я выйду на сцену вместе со съемочной группой – Кончаловский, я, Розанова, Высоцкая, и режиссер скажет:
– В «Глянце» снимались культовые персонажи российского гламура. Я с удовольствием представляю молодую артистку и главного редактора журнала Gloss Алену Борисову, блестяще сыгравшую в картине роль глянцевого редактора.
И я скромно склоню голову под аплодисменты «Пушкинского».
Вечером Гена пригласил меня в театр. Имени Пушкина. Я знала почти наверняка, что спектакль будет нудный. В последний раз я была там лет десять назад, и до сих пор помню пыль, которая летела на меня со сцены. Гена, конечно, не знал столичной культурной конъюнктуры. Но это не важно – важен сам факт свидания.
– Не опаздывай! Нам еще контрамарку брать, – сказал Гена по телефону. «Контрамарка» демонстрировала его причастность к московской тусовке. Он хотел произвести впечатление. Наивный. Но мне нравились его старомодность, нерешительность.
Со съемки я летела как сумасшедшая. Не успела даже снять макияж. Гена мерз на улице с пропусками.
– Ты откуда такая роскошная?! – Он даже не посмотрел на часы.
– В кино снималась. У Кончаловского, представляешь? – Я сегодня принимала цветы, комплименты и аплодисменты.
– В главной роли? Девушка с обложки?
– В роли глянцевой сучки. Заместителя главного редактора.
– То есть себя играла? – Гена улыбался. А то бы я обиделась.
– Почему себя-то? Я главный редактор, а не зам.
– Понял. И что теперь делать?
Мой восторг, бережно вывезенный со съемочной площадки и в целости донесенный до театрального подъезда, разбивался о его невозмутимость.
– Ничего. Восхищаться!
– А это легко! Я всегда знал, что ты лучшая.
Гена купил программку. Театральный роман по полной программе – с контрамаркой, буфетом и биноклем. Давно я так чинно не выходила в театр. Это называлось «старомодное ухаживание». И это было прелестно.
Давали французский водевиль. Говорят, есть люди кино и люди театра. Я человек кино – теперь это ясно. В театре меня смущало количество условностей и «как бы». Здесь не было той концентрации жизни, через которую я только что прошла. В театре жизнь размазывалась и дробилась на сценки, хохмочки, трюки. А может, просто спектакль был плохой.
– Импотенто! – закричала брюнетка на сцене, обращаясь к брюнету в лаковых штиблетах.
Очень плохой!
Зал загоготал. Гена затрясся рядом со мной в припадке смеха и размашисто бил кулаком о кулак.
В перерыве мы ели бутерброды с картонных тарелок. Я обратила внимание на Генин свитер – в ярком свете антракта видны были катышки.
– Тебе все нравится? – спросил Гена.
– Все отлично, – соврала я и устыдилась своих мыслей. Он изо всех сил пытался устроить мне праздник. А я, классический московский сноб, оценивала его вкусы и тряпки. Точно так же глянец оценивал меня. С калькулятором. Получается, что Краснова права – я быстро научилась быть сукой.
– А ты говоришь, кино! Вот театр – живое искусство, его при тебе делают, как шаурму. Сейчас бы мяса, да?
Второе действие оказалось ужаснее первого.
– Погуляем или поедем куда-нибудь? – спросил он, когда мы вышли на бульвар.
– Погуляем.
– Пойдем в кафе. Знаешь тут где-нибудь недорогое? Веди меня, ты же москвичка!
Я просканировала местность. «Пушкин», «Турандот» – дорого. Кафе «Консерватория» – недешево, к тому же можно нарваться на знакомых. Оставались «Елки-палки» и «Кофе-бины» на Дмитровке.