— Во-ро-ота! — заорал Феодосий.

Но было поздно. Ворота дрогнули, разошлись, и внутрь неприступной крепости хлынули как бы занятые осадой соседнего Вавилона евреи — единым неудержимым потоком.

Симон отшвырнул перегородившего ему путь монаха и толкнул дверь. Фома стоял у окна и с интересом наблюдал за тем, как уходит за горизонт оранжевая комета.

— Мир тебе, настоятель…

Фома обернулся, и его брови изумленно поползли вверх.

— Симон? Ты?!

Симон кивнул и, хлопнув ладонью в лоб сунувшегося за ним охранника, притворил дверь.

— Елена здесь.

Фома растерянно моргнул, сипло прокашлялся и осел в резное кресло.

— Насколько это достоверно?

Симон подошел и осторожно положил медальон из оникса на стол. Фома глотнул, потянулся, но в последний миг отдернул руку.

— Я не хочу с этим связываться.

— Я тоже не хочу, — пожал плечами Симон, — однако, ты же знаешь, что бывает с теми, кто преступает клятву.

Фома побледнел. Он знал.

— Царица Цариц должна явить себя миру, — присел напротив Симон и кивнул в сторону уходящей за горизонт кометы, — и сейчас — самое время.

Фома молчал.

— Я только что из Александрии, — продолжил Симон, — в городе полно трупов, а будет еще больше. Ты же помнишь, как это было двадцать восемь лет назад?

Фома опустил глаза. Конечно же, он помнил.

— Я тебе точно говорю, — ткнул пальцем в небо Симон, — этот старый бабуин готовит нам Апокалипсис.

— Думаешь? — поднял голову Фома. — А мне кажется, Он в последнее время притих. Так, словно и нет Его.

Симон хмыкнул. Невзирая на огонь с неба, у него было точно такое же чувство.

— И что ты предлагаешь?

Фома на мгновение ушел в себя.

— Я бы не стал совершать необдуманных поступков, — задумчиво проговорил он. — Мне кажется, надо спросить у пророков.

Теперь уже задумался Симон.

— Пророка сначала изготовить нужно.

— Но ты же умеешь.

Симон заглянул Фоме в глаза, и зрачки настоятеля на мгновение скакнули в сторону. Уж, то, какую прибыль начинает получать монастырь, имеющий хотя бы одного бесноватого, Фома знал, как никто другой.

— Ах, ты, старая пройда, — укоряющее протянул Симон, — пророков ему захотелось… ты лучше на себя посмотри; весь в корысти увяз! Как ты собираешься встретить Судный день?

Фома обиженно поджал губы.

— А я вообще не собираюсь его встречать. А если кто собирается посетить это судилище добровольно, то второго такого дурака свет еще не видывал.

Симон пожал плечами. В этом Фома был прав.

— Я тебе точно говорю, Симон, — с напором произнес Фома, — без пророка нам никак! Ты сам-то знаешь, что нам с этой Еленой делать?

— Филоксен знает.

Настоятель монастыря отмахнулся.

— Филоксен не пророк. Тут нужен человек масштаба Мухаммада. Кстати, это не ты его в Иерусалим провел?

Симон покачал головой.

— Он сам прошел.

Фома поднял брови.

— Как так сам? Никто сам в Иерусалим не проходит, и ты это знаешь лучше других.

Симон хмыкнул. Правда была в том, что пройти туда было не так сложно; а вот выйти… тут и нужен был проводник. Однако Мухаммад не просто вышел, а вышел в ясном уме и твердой памяти, способным четко различать вещи и понятия. На фоне сонмища других, почти безумных прорицателей, это казалось почти невозможным.

— Кстати, а в какой он Иерусалим ходил? — заинтересовался Фома.

— В небесный, — вздохнул Симон.

— Может, проведешь пару человек туда же? — ненароком бросил настоятель, — у меня толковые мальчишки есть…

Симон задумался. Он и сам уже чувствовал, что без пророков на таком важном этапе — никак. Только пророк мог объявить то, что уже неотвратимо. Но следовало решить, в какой именно из четырех — в точности по числу стихий — Иерусалимов будущего пророка провести.

Шаманы-людоеды, подобные Аббасу, все, как один, попадали в Иерусалим Подземный — самый жестокий, и ждало их всех, в общем-то, одно и то же: ад при жизни. По звуки там-тамов бесы резали и разделывали их на мелкие части, жадно пожирая внутренности, высасывая мозг и выковыривая глаза. Аббас говорил, что лично с ним это длилось около полусуток, и он чувствовал все — каждый оттенок боли. Понятно, что после этого напугать Аббаса было просто немыслимо. Нечем его было уже пугать.