— Братья убиты. Но они тебя помнят и любят — даже сейчас.

Елена всхлипнула, обняла его за шею и затихла. Мимо них пробежали солдаты, и было их много, очень много.

— Закрыть ворота! — кричали сзади, — закрыть немедленно!

«Открыть ворота», — приказал Симон.

Ворота распахнулись. Он прошел.

— Я же сказал закрыть! К палачу захотел?!

— Но вы же приказывали открыть… все слышали…

Ворота дворца позади со скрипом затворились.

— Скажи, Симон, зачем все это? Чего они все от меня хотят? Неужели только меня?

Симон усмехнулся. Елена так и осталась четырнадцатилетней девочкой.

— Нет, Елена. Император хочет, чтобы твой сын был наполовину и его сыном, а мать-императрица именно этого и боится более всего.

Мимо снова побежали воины — предупредить, чтобы из города никого не выпускали.

— А ты? Чего от меня хочешь ты?

Симон вздохнул. Он уже подошел к городским воротам, за ними была воля.

— Мне лично ты не нужна. Но ты родишь Спасителя.

Чтобы вразумить граждан Александрии, Менасу пришлось ехать туда лично и разговаривать и с купцами, и со старшинами ремесленников.

— Почему вы медлите? — спрашивал он, — вы ждете, что Костас подобреет?

После чудовищной расправы над несколькими весьма богатыми и одновременно наиболее беззащитными семьями Константинополя доброты от Костаса никто не ждал, но надежда на то, что он одумается, еще жила.

— Разве он продолжает разумные поступки своего отца в отношении Церкви?

Отвечать было нечем. Костас запретил даже обсуждать компромиссный «Экстезис», а это грозило расколом и неизбежной резней.

— Или он отыскал какие-то новые средства для ведения войны?

Этого тоже не было. Лед сошел уже в начале марта, однако новый император так и не вышел в поход против Амра. Теперь уже не из-за отсутствия денег, а потому что потерял поддержку ведущих военно-аристократических родов империи.

— Или вы боитесь аравитян больше, чем этого безумца?

И этот вопрос был риторическим. Аравитяне держали слово, а это в столь переломный момент стоило многого. А затем Менас встретился и лично переговорил с патриархом Александрийским.

— Приближается время сбора урожая [80] , — напомнил Менас. — Сколько вы уже потеряли из-за тьмы и холодов?

Патриарх насупился и промолчал. Две трети урожая сгнило на корню.

Менас развел руками.

— Если вы не примете условий Амра, он просто пошлет людей с факелами на ваши поля, и вы потеряете последнее, — констатировал он, — против огня человек бессилен.

Этот аргумент и оказался решающим, и к Амру наконец-то выслали настоящее посольство.

— Мы тебе платим, но ты на наши земли не входишь, — предложил оставшийся в Александрии за старшего Анастасий.

— Мы уже несколько раз это обсуждали, — улыбнулся Амр. — Сколько можно?

— Наших церковных дел не касаешься…

— Мне они неинтересны.

— Вашего гарнизона в Александрию не вводишь.

Аравитянин сокрушенно покачал головой.

— Мне важно одно: чтобы тех, кто платит мне дань, не обижали. Если вы так опасаетесь варваров, держите свой собственный гарнизон. Будет не хватать сил, я приду и помогу. А навязываться не стану.

Александрийцы переглянулись. Лучших условий предложить было невозможно.

— У меня одно требование, — улыбнулся Амр, — отдайте мне Родос. Вместе с крепостью.

Он знал, что деться им некуда, а он, получив Родос, наконец-то получал контроль над Нило-Индийской торговлей — полный.

Симон вышел из города с первой попытки. Спустился к Босфору, пересадил Елену за спину, переступая со льдины на льдину, перебрался на тот берег и вскоре понял, что мимо варваров идти нельзя. Чума уже вступила в свои права, и стоящие бок о бок племена торжественно, со всеми причитающимися, включая целование, почестями хоронили своих первых мертвых. Они еще не знали, что это за болезнь.