— Ты меня не обманываешь? — подняла она влажный болезненный взгляд.

— Нет, — улыбнулся он. — Тебя ведь тоже нельзя ни к чему принудить. Только если ты сама захочешь зачать…

Царица Цариц на мгновение ушла в себя.

— И если я не захочу, у меня никто не родится, и моего сына не убьют?

— Именно так, — кивнул Симон. — Пойми, с этим не шутят.

Елена опустила голову и снова посмотрела на него.

— Но я очень хочу ребенка! Очень!

Симон развел руками.

— Значит, он у тебя будет.

— И я не хочу, чтобы он умирал!

— Все люди когда-нибудь умирают, — усмехнулся Симон, — я умру, ты умрешь, все умрут… Разница только в сроках.

Елена упрямо поджала губы. Всю жизнь просидевшая взаперти, она не хоронила никого, и все сказанное было для нее почти пустым звуком.

— Но Спаситель должен быть безгрешным. Выходит, моего сына кастрируют?

Симон тяжко вздохнул.

— Скорее всего.

— А когда? Во сколько лет это делают?

— Лучшее время — 8–10 лет. Не так опасно, а ребенок успевает привыкнуть к новой судьбе.

Понятно, что Елена расстроилась.

— Значит, у моего сына будет всего 8–10 лет нормальной жизни?

— В Ойкумене половину первенцев кастрируют, — попытался объяснить Симон, — поверь мне, это самая обычная практика.

Конечно же, он понимал, что для мужчины кастрация ненамного лучше смерти. По сути, каждый кастрат так и оставался обиженным на весь мир вечным ребенком. Спасителя спасало от этой судьбы одно: ему не придется мучаться все 40–50 лет отпущенного человеку срока.

— Подожди, — дернула его за рукав Царица Цариц. — Обещай мне две вещи.

— Смотря что…

— Отцом моего ребенка будешь ты.

Симон на мгновение задумался. Это его устраивало. Будущего Спасителя следовало обучать его будущей судьбе, а кто сделает это лучше отца?

— Хорошо.

— И еще: никто не убьет и не кастрирует моего ребенка! Никогда! Обещаешь?

Симон упрямо мотнул головой.

— Нет, Елена. Я не могу обещать то, что не в моей власти.

Елена снова, все с той же с детской порывистостью развернулась и двинулась прочь.

— Он может погибнуть случайно… — объяснил вслед Симон. — И так же случайно может стать кастратом. У мальчиков бывают и воспаления, и ушибы — просто по детской шалости…

— Не с моим сыном! — полуобернулась Елена, — я буду за ним следить! Он не станет инвалидом из-за детской шалости!

Симон застонал.

— Хорошо, Елена, будь по-твоему. Пойми главное: никто не сделает его кастратом и не принесет в жертву без его согласия. Вот это я обещаю твердо.

— Мой ребенок на это никогда не согласится! — повернулась к нему Елена. — Я сделаю все, чтобы он прожил долгую и по-настоящему счастливую жизнь!

Симон охотно кивнул. Он видел, что Елена сделает действительно все, и он знал: монашка не сумеет вырастить никого, кроме монаха. Для будущего Спасителя Елена была идеальной матерью.

Костас действительно не собирался сдаваться и делал все, чтобы люди, наконец, осознали: время компромиссов и половинчатых решений умерло вместе с его отцом Ираклием, и теперь они имеют дело с настоящим императором. Поэтому, едва урожай на александрийских землях был собран, Костас послал в Александрию лучшего из армянских воевод — Мануила. Тот, в свою очередь, внятно разъяснил послам от аравитян, что иметь дело с ним, с мужчиной, это совсем не то, что иметь дело с патриархом-кастратом. А потому дани больше не будет — никогда. Послы пожали плечами и уехали. Аравитяне признавали священное право мужчины драться, если он не желает платить.

А потом начались неприятности.

— Тебя отравят, — сказала ему Мартина.

— Это угроза? — изогнул бровь Костас.

— Я не смогла стать для тебя матерью, — покачала головой мачеха, — но и чужим ты мне никогда не был. Это предупреждение.

Костас понимающе кивнул.

— Ты снова предлагаешь мне уйти…

Императрица задумалась.

— Теперь уже не знаю, Костас. Поверь, я вовсе не жажду встать во главе империи, особенно сейчас. Иногда мне кажется, что мы оба — в клетке.

— И виноват в этом отец…

Мартина пожала плечами.

— Твой отец был неплохой и неглупый человек. Я не думаю, что кто-то сумел бы сделать для людей и страны больше, чем он.

Костас горько рассмеялся.

— Это и есть его главная ошибка, Мартина! Не надо ничего делать ни для людей, ни для страны! Никто этого не оценит! Надо поступать, как Фока.

— А как же Бог?

Костас не ответил. А уже на следующее утро он отдал приказание начать чистки среди предателей, и первыми кандидатами по совету Филагриуса снова стали евреи.