В остальном же — трижды ничего. Рукопожатия, обнажавшаяся все дальше и дальше узкая полоска кожи, когда Файя снимала перчатки или когда удивительным образом ее шарф приоткрывал плечо. Короче, полная целомудренность и безупречные ухаживания. И вот в довершение всего он приехал в Довиль, где снял этот затерянный в песках дом, нанял пожилую нормандскую домработницу, загрузил в погреб пять ящиков шампанского. И все это с единственной целью — дожидаться благоволения какой-то женщины полусвета, которая, возможно, никогда и не приедет. Он был уверен: если она и отважится появиться, то, увидев этот дом, эту пустыню, пляж, откуда в ветреный день волны доходили до порога, тут же повернет обратно.

Этим утром Стив убедился в обоснованности своего отчаяния. Ну, к примеру, рытвины на дороге. Позавчера он заказал пианино, и рабочие, отвечавшие за доставку, прокляли всех возможных чертей. А тут Файя, Файя и ее туфельки из нежного шевро, ее выверенные, мелкие движения, ее нежная кожа, всегда скрытая за вуалью и зонтиком от солнца, ее отлакированные ногти, ее персидские платья, затянутые на лодыжках… На вилле не было даже ванной комнаты, а Стив знал, что она обожала эту роскошь. Он же мог предоставить ей лишь таз и кувшин с водой в спартанской туалетной кабинке. Что касалось него, он приспособился. В другое время уединенность этого места, его нетронутость смогли бы его привлечь. Приехав сюда, он даже подумал, что здесь есть что-то американское — Атлантик-Сити в эпоху его зарождения или что-нибудь вроде этого.

Но он стал слишком нервным, чтобы видеть вещи в их настоящем свете, как раньше, в Америке. Слишком долго он ждал. Чересчур много свиданий сорвалось, в последнюю минуту он получал записку, или звонил телефон: нет, Стив, я вся на нервах, примерка, затянувшаяся репетиция, я так утомлена, в другой раз, вы согласны?

В начале июня Стив решил вернуться к аэропланам. Она плакала. Тогда они договорились вновь встретиться в Довиле. У нее сразу высохли слезы. «Снимите виллу, — потребовала она тоном таинственной принцессы, — я буду жить в отеле „Нормандия“». И — весь ее шарм выразился в этой прихоти! — попросила Стива сообщить о своем прибытии особым способом: прислать цветы, упакованные в шарф «цвета солнца», по собственному ее выражению. «И ни слова, — шепнула она перед уходом, — ни одного лишнего слова. Я узнаю ваши цветы по упаковке».

Еще до своего отъезда в аэроклуб Стив обошел все магазины тканей в столице, все бутики, торгующие шейными платками и безделушками. Не имея представления о сказках братьев Гримм, он не понял, что требование Файи слово в слово скопировано с «Ослиной шкуры». Объясняя свою просьбу торговцам, он не придавал значения их насмешливым улыбкам. К концу третьего дня поисков ему удалось раздобыть в сумраке галантерейной лавки золотистую ткань, которая пришлась ему по вкусу и которая, как он надеялся, понравится его подруге: она была нежно-золотого цвета, напоминающего и волосы Файи, и полуденный свет, за которым Стив любил наблюдать в полете.

Спустя шесть недель, едва прибыв на виллу и увидев в саду розы, он сам сорвал их и завернул в драгоценную ткань. Сразу же устремившись с ними в гостиницу «Нормандия», он не смог сдержаться, чтобы, несмотря на пожелания Файи, не прибавить два лишних слова: «Я жду».

Тем не менее накануне вечером, разметая пески, появился запыхавшийся велосипедист и протянул ему записку. Только когда наступила ночь, Стив решился ее прочитать. «Моя жизнь или смерть в этом клочке бумаги», — не осмеливаясь распечатать письмо, повторял он в течение добрых трех часов. В конце концов, схватил перочинный ножик и разрезал конверт. На тонком пергаменте красовалась одна строчка:

«Я приеду завтра, очень рано».

Она не подписала ни «я вас люблю», ни четверть слова, ни малейшей запятой, наметившей бы пунктиром первые признаки нежности.

Стив отослал кухарку на двадцать четыре часа и не спал всю ночь. Еще не взошло солнце, а он уже был умыт, выбрит, одет, усы приглажены, и — в знак преклонения перед той, которую любил, — слегка надушился. Тем временем как солнце поднималось за дюнами, он повторял: «Завтра, очень рано…»

Что означало «очень рано» для юной прекрасной парижанки? Десять, одиннадцать часов? У него не хватит пороха дождаться. Скорее, он снова уедет, вскочит на первый попавшийся аэроплан, чтобы упасть с ним вместе в море, остаться никем не увиденным, не узнанным.

Семь тридцать утра. Было уже жарко. Стив отодвинул приготовленную им самим чашку кофе и сел за фортепиано — лицом к дороге, к морю. Как долго он играл? Из-под его пальцев совершенно хаотично возникали одна за одной разные мелодии: обрывки сонат, услышанных в Париже в этом году, фрагменты Дебюсси, почти напоминающие его собственную музыку. Регтаймы, которые он привез из Америки, успокаивали его — это были Филадельфия, Нью-Йорк, спокойное прошлое. Ничего, связанного с настоящим, с Файей.

Потеряв голову от музыки, опьяненный нетерпением, любовной меланхолией, он сначала не услышал шума и поскрипывания такси, пробиравшегося через рытвины. Только резкая пауза в переходах регтайма позволила ему уловить грохот мотора. Он подскочил и побежал ко входу, но перед дверью замешкался и остановился у витража в прихожей.

Файя! Она посмотрела на стеклянную стену, как если бы прочитывала его взгляд за черными нарциссами, протянула монетку шоферу и рукой показала, чтобы тот уезжал. И застыла перед домом. Такая серьезная… Он никогда не замечал у нее этого выражения.

Видимо, она явилась объявить о разрыве, сказать ему, что опомнилась, — запрокинув голову и с улыбкой на губах, как настоящая парижанка. «Прощайте, дорогой, вы ведь обо всем догадывались с самого начала, мы не подходим друг другу, и потом, у меня есть другой, но останемся друзьями, я вас прошу, давайте же…»