Надав колебался: он кусал губы и, погрузившись в раздумья, неосознанно ломал на тарелке кусок лепешки. Авиуд раздраженно выдернул из его рук остатки еды и воскликнул:

— Ну же! Отвечай: идёшь со мной?

Надав посмотрел брату в глаза и тихо ответил:

— Да, иду.

Авиуд широко улыбнулся.

Они зажгли в кадильницах огонь, вложили туда курений и вышли во двор. Многочисленные облака скрывали от их взора луну и звезды. Ночь была темная и тихая. Только изредка из овчарен раздавалось блеяние какой-нибудь одинокой, не желающей спать, овцы. Братья, стараясь неслышно ступать, чтобы никого не разбудить, осторожно приблизились к скинии и, осмотревшись по сторонам, вошли в первый зал.

— Останемся здесь или пойдём дальше? — прошептал Надав.

— Идём к алтарю, — так же шепотом ответил Авиуд.

Тут в темноте метнулась тень, Надав вскрикнул и, захрипев, упал. Авиуд резко обернулся и воскликнул:

— Кто тут?!

Кадильница осветила тело Надава с вывалившимся изо рта языком и выпученными глазами. Авиуд отступил назад, и вдруг перед ним выросла фигура Моисея. Длинная борода его светилась красным от огня авиудовой кадильницы, а на лицо ложились такие тени, что оно приобрело зловещее выражение.

— Я всё знаю, — признался Моисей. — Елеазар, брат ваш, рассказал всё, что слышал. Ты хотел убить меня, разрушить нашу веру, традиции, которые с таким трудом создавались, стереть всё! — глаза первосвященника горели от гнева, голос гремел под сводами скинии. — Но этого не случится, Авиуд. Я, Моисей, — глас божий, бич божий, сам бог! — говорю тебе это!

«Он же сумасшедший», — пронеслось в голове Авиуда.

— Так, значит, бога нет? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Я — бог, я — Иегова, я — Элогим, я творю законы, я наказываю людей за их грехи, я правлю народами от своего имени, от своих многочисленных имен! Я — Создатель, а вы — твари дрожащие! И за ваши деяния я — бич божий, вершитель правосудия, клинок истины, — покараю вас! Да гореть вам в геенне огненной во веки вечные! Аминь.

С этими словами Моисей вонзил в тело Авиуда жертвенный нож. Авиуд простонал и медленно опустился на пол.

— Ифамар, Елеазар, — воскликнул убийца. — Возьмите мертвых братьев ваших, отнесите в дальние покои, снимите одежды их и обжарьте на жертвенном огне алтаря тела Надава и Авиуда. Элогим с наслаждением вкусит запах горелой кожи изменников. После того, как обгорят они, наденьте на них одежды их, позовите Мисаила и Елцафана, сынов Узиила, и вместе с ними вынесите тела на обозрение народу. Скажите: такова воля Иеговы, господа нашего, ибо они согрешили, и так освятился господь в приближающихся к нему.

Когда Елеазар и Ифамар вышли, унося тела убитых братьев, Моисей подошел к стоящему на коленях Аарону. Тот плакал и смотрел на свои ладони, которыми несколько минут назад задушил собственного сына.

— Мы не могли позволить им уйти живыми, — произнес Моисей. — Завтра все узнали бы о том, что они сделали. Все! Понимаешь?! Мы с тобой завтра же сами оказались бы на алтаре вместо баранов и тельцов! Ты об этом не думал? У этой веры есть будущее, она просуществует тысячи и тысячи лет! Нашему Элогиму будут приносить жертвы миллионы, миллиарды! Но только, если мы с тобой не дадим угаснуть ей, затеряться среди других религий, проиграть им на веки вечные. Ты хочешь этого, Аарон? Хочешь?!

Аарон молчал…

«Хорошее утро», — подумал Поликарп, выходя на крыльцо. — «Свежее».

Он стоял и смотрел в рассветное небо, полной грудью вдыхая чистый деревенский воздух. Робкий ветерок шевелил его волосы и ласкал обоняние приятным ароматом из цветника под окнами. Пригладив русую шевелюру широкой ладонью, Поликарп улыбнулся и, спустившись с крыльца, ступил на мокрую от росы траву.

— Хорошее утро, — повторил он вслух и ещё раз широко улыбнулся.

Поликарп снял белую рубаху, которую ему в своё время подарила жена, и с удовольствием облился ледяной водой из колодца. Затем снова набрал воды, отпил немного прямо из ведра и обеими руками выжал свою густую окладистую бороду.

Натянув рубаху, Поликарп сел на старое, растрескавшееся бревно у крыльца, вынул из кармана небольшую черную трубку и закурил. Он совершал этот придуманный им самим ритуал только два раза в день: утром, до завтрака, сидя на этом старом дубовом стволе, и вечером, после ужина, у камина, глядя на хаотично пляшущие языки пламени и слушая жалобное потрескивание обречённых стать пеплом дров.

Не прошло и пяти минут, как Поликарп услышал стук закрывающейся двери соседнего дома и, обернувшись, увидел невысокого бородатого мужичка в полном рыбацком облачении и с удочкой на плече.

— Здорово, Авдот, — крикнул мужичку Поликарп.

— Здравствуй, Поликарп, — откликнулся тот, приближаясь.

— Никак на рыбалку собрался?

— А что ж? Такое утро грех пропускать. Аль не так?

— Так, Авдот. Утро доброе.

— Вот и я думаю — утро какое доброе! Дай на рыбалку схожу. Взял удочку и пошёл. Слава богу, речка рядом — далеко топать не надобно. А то грехом бы и дома остался, — Авдот уже примостился на бревне рядом с Поликарпом и с жаром принялся рассказывать. — А ты слыхал, Ванька что учудил-то, а?