Потом приезжал к нам поп с району, говорил, мол, покайтеся и бог примет вас. Вон Ванька покаялся — и что? Только они вместе с попом и «приняли». Потом батюшку еле в машину усадили — всё частушки пел неприличные. И думай после этого: есть бог или нет его вовсе!

Хотя, с другой стороны, как это всё могло само собой получиться: весь мир, космос, звёзды? Учёные, поди, и посейчас ломают себе головы, пытаясь изничтожить веру людей в Вышнего и дать вразумительный ответ. Но что-то у них не складывается, не получается точной системы. Ответа нет и, думаю, Серый, не будет. По крайней мере, на нашем веку того не случится, — Поликарп вытряхнул пепел из докуренной трубки и вздохнул. — Ну что, друг мой Серый, спать пойдём? — пёс нехотя встал, подёргивая ушами, и пару раз вяло вильнул хвостом. — Пошли — будешь в конуре ночевать, коли в хате боишься. Ума не приложу, чем тебе не нравится эта зверушка?!

Поликарп открыл глаза и увидел лежащего рядом, на подушке, суслика.

— Удивляюсь на тебя, брат, — произнёс бородач. — Ведь должен же человека бояться, а не боишься!

Суслик продолжал спокойно смотреть на него своими большими, почти человеческими глазами.

— Нравятся мне твои глаза, брат, — сказал Поликарп. — Умные они у тебя, добрые. Признайся, почто Серого напугал? Плохого он тебе не делал — я уверен. А если ты такой ручной, то и с собаками должен быть знаком не понаслышке. Так зачем же?… Да ещё настолько, что Серый теперь от тебя, как от огня шугается. Не хорошо, брат. Не хорошо…

Поликарп погладил суслика, встал и направился к окну. Привычным движением потянулся к защелке, распахнул створки и сразу почувствовал ворвавшийся в комнату поток свежего прохладного воздуха. Постояв немного у окна, бородач взял со стола трубку и вышел на улицу, где, после недолгих водных процедур, уселся на бревно и закурил. Немного погодя, подошёл суслик и лег рядом, а Поликарп, добродушно улыбаясь, потрепал его за ухом.

Внезапно со двора Авдота раздались крики, и на улицу выбежал сам хозяин — взлохмаченный, в черных широких трусах, белой клетчатой рубашке нараспашку и тапочках на босу ногу. Он огляделся вокруг и, заметив соседа, устремился к нему. Когда Авдот приблизился, Поликарп услышал его тяжелое дыхание, будто тот только что пробежал кросс в добрый десяток километров.

— Здорово, Авдот, — приветствовал соседа бородач. — Аль стряслось что у тебя?

Отдышавшись, Авдот растерянно произнес:

— Кур моих… съели… Вот…

— Как съели?! — удивился Поликарп.

— Так… Съели. Одни пёрушки осталися… — лицо Авдота выражало глубокое горе и растерянность, и казалось, что бывший хозяин куриц сейчас расплачется.

— Всех что ли съели?

— До одноёй… Бедные мои курочки, — по щеке Авдота скатилась скупая мужская слеза.

— Никак хорьки опять разгулялись, чтоб их! — хлопнул ладонью по колену Поликарп. — Ничего, Авдот! Я тебе дам пару своих несушек, а вечерком возьму ружьишко, и пойдём мы с тобой в курятник к тебе — хорька стеречь. Авось, придёт снова.

— Спасибо, Евграфыч, — с жаром ответил Авдот, пожимая соседу руку. — В долгу перед тобой буду. Овощей каких, угольку там — только попроси — с радостью дам, коль поможешь.

— Ладно, сосед, как-нибудь сговоримся. Иди домой: жену успокой — поди, убивается из-за кур-то.

— Йёх! — всплеснул руками Авдот и побежал обратно, убеждать жену, что все будет хорошо, раз Поликарп в помощи не отказал.

Только захлопнулась за Авдотом дверь, как из-за угла, пошатываясь, вышел Иван и направился прямиком к Поликарпу.

— Ну как? — спросил он бородача ещё издали. — Сыскал звёздочку-то?

— Нет, Вань, не сыскал, — отвечал Поликарп. — Видать, не туда она упала, не к нам…

— Жаль, — Иван сел напротив собеседника прямо на ещё сырую от росы траву и тут заметил суслика. — Что енто у тебя за зверушка, Евграфыч? Никак хорёк?

— Суслик. Сам пришёл… Раненый он…

— А ты, значить, залечил его, помог, значить, в беде брату меньшому… Хороший ты человек, Евграфыч, добрый. Жить тебе долго…

— Это уж как Природа решит. Жить нам иль помирать — Природы дело, не нашенское с тобой.

— Да уж… А звездами кидаться чьё дело, а? Скажи, Поликарп.

— Звездами, говоришь, кидаться?.. А знаешь ты, что там, за небом?

— Ну пусто там, темно — ночь вечная… И звезды полыхають, что твой костер.

— Вот: пусто там, Иван. Даже воздуха нет в Космосе. Все там другое, не по-земному. И Природа там другая, не понять нам её… Да и не звезда то была, видать. Камешек, поди, какой.

— А чё ж он сверкал-то тадыть?

— Не знаешь ты, Ваня, Природы земной… Раскалился он, когда на землю падал.

— А земля, что ль, огненная? — Усмехнулся Иван.

— Поверь мне, Ваня. Ну, не объяснить тебе это — не поймешь ты.

— А чё ж он прыгал-то из стороны в сторону, как резиновый?

— А это уж, прости, Иван, померещилось тебе спьяну.

— Не веришь, значить… — Иван огорченно вздохнул и встал. — Ну, ладно, Евграфыч, пойду я… Если что — заходи.

— Ты на меня обиду не держи, Иван, — сказал бородач. — Загляни вечерком, я вина свойского открою — попробуем.

Глаза Ивана заблестели, он широко улыбнулся: