– А что такое, Егор? Чего ты не знаешь, в чем проблема-то?

– Ну, если в двух словах… Отец настаивает на том, чтобы я в строительный поступал. Вернее, и не настаивает даже, а практически решил за меня. Чтобы я – по его стопам… И чтобы потом свое детище, то бишь эту его фирму-монстра, мне в руки передать. Ну вот скажите, скажите мне… – вдруг загорячился он, слегка привстав на стуле, – почему надо обязательно по стопам-то? Кто это придумал такую глупость? А если я не хочу по стопам, тогда что?

– Я не знаю, Егор… Наверное, надо просто ему объяснить…

– Объяснить?! Да вы что? Как ему объяснить, если он даже слышать ничего не хочет? Он же упертый, как бык… Одно время даже хотел, чтобы я в Англию поехал, в какой-то специализированный колледж. Потом понял, что я там, на свободе, и соскочить могу, теперь на нашем строительном институте зациклился. Хочет, чтобы я у него на глазах, как он выражается, человеком становился. Представляете? Будто те, кто строительными фирмами не руководит, и не люди вовсе. И что мне теперь, тайно в Питер из дома сбегать?

– Почему – в Питер?

– Так я же в Муху хочу поступать… То есть в Санкт-Петербургскую художественную академию имени Штиглица. Слышали про такую?

– Ну да. Слышала, конечно. А почему именно туда? Можно ведь и компромисс какой-то найти. Например, в нашем строительном институте, я знаю, архитектурный факультет есть, и дизайнерский, по-моему, тоже…

– Нет, это все не то, не то… Я сколько себя помню, всегда о Мухе мечтал. Мне даже во сне все время видится, как я по Соляному переулку иду, как двери туда открываю… А как там все внутри, вы видели? Какие там мастерские, какие преподы интересные, настоящие художники? Мы с мамой туда летом после восьмого класса ездили, она мои работы показывала. Хвалили, между прочим… Сказали, что мне туда обязательно надо после школы… А хотите, я вам свои работы покажу?

– Хочу, конечно!

– Тогда пойдемте! Пойдемте ко мне, наверх!

Воодушевившись, он так быстро подскочил со стула, что тот почти было опрокинулся. Она поднялась из-за стола, пошла следом за ним вверх по ступеням.

– Ой, а вы куда это? – раздался снизу жалобный клич Анны Николаевны. – А я вам котлетки несу…

– Потом, Анна Николаевна, потом… – нетерпеливо отмахнулся Егор, прыгая через две ступени.

Комната его и впрямь представляла собой немного художественную мастерскую. По крайней мере, по присутствию творческого беспорядка – уж точно. Сколь ни искал взгляд, нигде не находилось почетного места обычным юношеским удовольствиям, то есть ни компьютера не было видно, ни музыкальной аппаратуры, ни других явных и тайных атрибутов правильно проведенного детства и отрочества. Нет, конечно же все это здесь присутствовало, но пребывало в состоянии изгнания, робко забившись по углам и уступая дорогу творческим изысканиям хозяина. Рисунки, наброски, вольно расположившиеся на всем свободном пространстве комнаты – на столе, подоконнике, на кровати, даже на полу, – и висящие на стенах картины, исполненные акварелью и маслом, так рьяно начинали втягивать в себя взгляд вошедшего, будто истосковались по оценке и одобрению. Она обвела все это творческое хозяйство глазами, не зная, с чего начать…

– Вот, вот, посмотрите, Линочка! – раздался за спиной одышливый говорок Анны Николаевны. – Он ведь даже и убирать у себя не позволяет! Ну как тут уберешь, если свободного местечка от картинок не сыщется? Я уж вся смаялась с этим его баловством… И правильно Павел Сергеевич говорит – баловство все это, давно пора за ум взяться! Кому эти картинки нужны? Картинки, они и есть картинки…

– Анна Николаевна… По-моему, у вас на кухне горит что-то! – тихо, но твердо произнесла она, постаравшись вложить в голос еще и немного холодка.

– А… Ну да… Не мое это дело, конечно… – попятилась из комнаты Анна Николаевна. – И впрямь чего это я… Извините…

– А здорово вы ей сейчас от винта дали! – уважительно глянул на нее Егор, когда женщина удалилась, тихо прикрыв за собой дверь. – Я так не могу… Я все терплю, а она на шею садится. Послушает, как отец ругается, и повторяет его монологи из слова в слово.

– Да, конечно… – рассеянно кивнула она, так до конца и не осмыслив, о чем он толкует. Слишком уж «картинками» увлеклась. Переходила от одной к другой, вглядывалась, отступала на шаг, замирала, снова вглядывалась…

Странное складывалось у нее впечатление от увиденного. А может, и не странное, а как раз то самое, которое и быть должно, когда смотрит тебе в глаза дух чужого таланта. Сначала просто смотрит-приглядывается, потом втягивает тебя всю, до последней клеточки, и начинаешь слышать, осязать, ощущать глазами увиденное живое движение жизни. Вот, к примеру, обычный пейзаж. Лес, опушка, ромашки на лугу, вдали речка серебром светится. И слышится в ушах, как кроны деревьев шумят от ветра, и полдень облит солнечной ласкою, и травами до одури пахнет…

– …Это я с последней натуры привез, – будто издалека донесся до нее голос Егора, – а вот это, вот это еще посмотрите! Это мы храм заброшенный нашли, видите, маковки куполов из-за деревьев видны? Там деревня была совсем древняя, все дома почти в землю вросли, а храм остался…

– Да, здорово… По-моему, ты очень талантливый, Егор.

– Вам правда нравится?

– Да. Очень нравится. Хотя, ты же понимаешь, я не специалист… Просто я вижу, что ты весь там, в этих рисунках! От них живая энергия идет. Наверное, именно ее я и почувствовала так, что мурашки по коже побежали. Это так… так здорово, Егор, что я даже объяснить свое впечатление толком не сумею…