Шрифт:
Но бывает момент – не срабатывает организм самосохранением. Не успевает просто. Например, когда телефон вдруг зазвонит. И доставать его страшно – а вдруг опять тот звонок, из пережитого, из боли-досады, и сразу нутро вздрагивает, взвивается паникой. Хотя чего ему вздрагивать, интересно? Уже все ответы на те звонки дадены, однобокие, вымученные, силою из себя вытолкнутые – нет, не передумала, не звони больше…
Или, например, на улице взгляд возьмет и уткнется в большую черную машину. Да мало ли таких машин в городе, господи ты боже мой? Почему надо сразу паниковать, вбегать сломя голову в двери первого попавшегося магазинчика и стоять там какое-то время в полуобморочном состоянии, пугая вежливых продавщиц? И не раз, и не два получалось вот так шарахаться. Даже название внутри для этого испуга созрело – чувство Большой Черной Машины. Смешно.
Начало июля, середина июля, конец июля… Жара. Она никогда не кончится. Никогда. Все умрут, а жара останется. Сама по себе. Несбывшаяся любовь, досада, боль, чувство Большой Черной Машины проплывут над ней белым облаком и исчезнут, а она останется…
Ей приснилось, будто за окном дождь идет. Сильный, могучий поток, прошитый толстой серебряной нитью. Открыла глаза, осмотрелась, вдохнула запах свежести, подскочила с постели к окну – дождь! Господи ты боже мой, дождь, настоящий! И небо заволокло синими тучами, и ветер дует сырой, холодный, и такая праздничная за окном хлябь разверзлась – хоть дыши, хоть пляши! Счастье-то какое – дождь, воскресный подарок! Наконец-то!
Стояла у окна, пока не замерзла. Надо же, как странно слово звучит – замерзла! И ощущение само по себе приятное – замерзнуть. По крайней мере, вполне исправимое, когда им достаточно насладишься. Можно, к примеру, музыку включить и утренней гимнастикой заняться, заодно и согреться. А что? Очень даже кстати. Пора возвращаться к милым прежним привычкам…
Весело поеживаясь, нажала на кнопку музыкального центра, встала посреди комнаты, ожидая сопровождения… Жаль, мелодия медленная. Хотя и знакомая. Боже, что он там поет?
…Всюду принципы невмешательства,Вместо золота плавят олово,Но есть приятное обстоятельствоЯ люблю тебя, это здорово…Нет, ну кто, кто его просит?! Зачем он про это… поет? И не поет, а будто до ее боли рукой дотрагивается – давай, давай, выходи наружу…
…В царстве глупости и стяжательства,Среди гор барахла казенного,Есть приятное обстоятельство…Да заткнись ты уже, наконец! Вот она, боль, встала рядом, в глаза смотрит… Я выключу тебя, не надо, не пой больше! И без гимнастики обойдусь, если так!
А за окном по-прежнему дождь. Капли разбиваются о подоконник, мелкие брызги летят в лицо. Из прихожей дверной звонок – резкий, требовательный. Кто это может быть в такую рань?
Женька прошлепала босыми ногами в прихожую, открыла. Странные какие звуки оттуда доносятся, то ли смех, то ли слезы. Что там происходит, интересно?
Они стояли, обнявшись так, как обнимаются идущие на казнь, – мертвой последней хваткой. Женька и Денис. Лицо у парня мокрое, бледное, губы сжаты судорогой, глаза прикрыты. О, а вот и увидел ее, стоящую в дверях, удивленно на них взирающую. Дрогнул всем телом, еще плотнее прижал к себе Женьку, заговорил отрывисто:
– Я никуда больше не уйду, Лина Васильевна! Если я уйду, то вместе с Женей! Я люблю ее, люблю!
– Да ради бога, кто же тебя гонит…
– Я работать пойду, квартиру будем снимать, и наплевать нам на всех, слышите?
– Да слышу, слышу… Ты бы хоть рубашку снял, она мокрая вся. Простынешь.
Он лишь глубоко вздохнул да передвинул мокрую лапищу на Женькин затылок, покрывая его, словно шапкой. Женька всхлипнула, поерзала затылком у него под рукой, будто устраиваясь удобнее, потом привстала на цыпочки, еще сильнее сомкнула руки-плеточки у него на шее, зашептала что-то горячо в ухо. Губы у парня дрогнули в счастливой улыбке, потянулись к Женькиным губам…
Пришлось уйти, оставить их одних. А за окном по-прежнему лил дождь, все больше и больше распаляясь. Будто яростно требуя от нее чего-то. Стучал кулаками-каплями по подоконнику, приговаривал голосом Павла – ну, давай же, делай что-нибудь со своей болью! Может, никакая это и не боль вовсе, глупая ты Малина Смородина! Разве можно называть болью… любовь? Думай, Малина, думай!
Не будет она ни о чем думать. Зачем? О чем же тут думать, когда… когда есть просто любовь. Действительно, а как же любовь-то? Не надо ни о чем думать, и вопросов глупых самой себе задавать не надо. Надо вот так, как они… Как Женька, как Денис… И наплевать ей на всех, слышите?
Так. Скорее. Джинсы, кроссовки, ветровка. Ах да, умыться-причесаться еще. Все. Скорее, скорее. Ни минуты больше нельзя ждать…
Парочка все еще была в прихожей. Целовались так, что, похоже, и не заметили ее, мимо них прошмыгнувшую. Выйдя под дождь, спохватилась – зонт забыла взять. Ну, да ладно, не сахарная. Бегом пробежала через двор, вылетела на проезжую часть, отчаянно голосуя. Первая же машина остановилась с визгом. Пусть обругали. Зато повезли…
Железная витая калитка приоткрыта. Наверное, Анна Николаевна забыла запереть. Темный, мрачно терракотовый от дождя гравий.