– Грешники мы, – шептала после Феодосия и гнала Олексея прочь, но ушел он лишь со вторыми петухами, когда набаял, как пробился к воротам на Красной площади и ловко бросил под ноги царю Алексею Михайловичу нарочно купленный дорогой кафтан, дабы ступил государь, спешиваясь, не в сырую лужу.

– Должон он теперь жаловать меня повышением в службе, воздвигнуть сокольником, а то и начальником! – уходя, баял Олексей. – А ежели не оценит верности моей, озлоблюсь! – И пригрозил напоследок: – А ты готовься посягнуть за меня в замужество! Соболей тебе под ноги брошу, не то что кафтан!

На коленях каялась Феодосия в грешном любострастии в святых стенах, ибо исповедаться не могла, и клялась не впускать более Олексея в келью свою. А спустя три недели вдруг услышала от отца Логгина невероятную весть: Агеюшка жив!

Долго Феодосия обливалась счастливыми слезами, низвергаясь ниц перед иконой Иверской Божьей Матери. А Она с печальной нежностию взирала на Феодосию, крепко прижимая к Себе своего младенца.

Вернувшись в келью, Феодосия не находила места – зело хотелось с кем-нибудь поделиться нежданной радостью. Но с кем?!

«Хоть бы Олексей пришел! – с виной и испугом думала Феодосия. – Господи, прости меня многогрешную! Только словечко Олексею скажу, далее притвора не впущу».

Олей! О! Явно в фаворе у Господа была сей год Феодосия! После первых петухов дверь кельи тихо скрипнула, и руки Олексея крепко охапили Феодосию.

– Олеша, как хорошо, что пришел! – тихо смеясь, прошептала Феодосия. – Но не трогай меня! Мечтаю рассказать тебе одну вещь…

Феодосия высвободилась из объятий разочарованного Олексея.

– Опять россказни! – рассердился Олексей. – Я к тебе, рискуя животом…

За дверями, в сводчатом переходе, устланном сеном, зашуршало, и явственно хрустнула под мягким кожаным калигом солома.

Феодосия испуганно прикрыла рот Олексея.

– Тихо!

Она осторожно выглянула из кельи. В мутном свете масляного светильника в каменной нише мелькнула тень, очертанием похожая на Веньку Травника. Впрочем, ничего особенного в сем событии не было – мало ли по какой нужде мог выйти ночью из кельи монах? Но сердце Феодосии заметалось пойманным мышонком – что, как застал бы Венька ее в объятиях стрельца? – и она почти силой изринула Олексея из кельи, так и не поделившись счастливой новостью.

– Прощай! Не сегодня завтра услышишь обо мне, – сердито пообещал напоследок Олексей, в обиде на молчание царя Алексея Михайловича и жестокосердие Феодосии. – Подниму сокольничьих! Какой месяц кормовые не платят!

После сего перемахнул через стену монастыря и с горя пошел на улицу лизанья, где и спустил последние деньги на блудищ и хмельное.

Венька же Травников тихо постучал в обитель игумена Феодора и, войдя с поклоном, промолвил, с трудом скрывая ликование:

– Феодосий – мужеложец. Из его кельи сей час украдом вышел стрелец.

«Неужели Феодосий действительно жена?» – удивленно подумал игумен, но изумления не выказал, а вопросил:

– Слышал, о чем они молвили?

– Не много, – признался Венька и передразнил бабьим голосом: – «Олеша, как хорошо, что ты пришел». – И затем, не удержавшись, прилгнул: – А после послышался любострастный смех и звуки скокотания. Прости меня, Господи!

– Как стрелец пробрался в келью?

– Явно не впервой, – бросил Венька, – судя по тому, как бойко перемахнул через стену на улицу. – И мстительно прибавил: – Впрочем, когда ночное бдение несет Варсонофий, такие события не в диковинку. Прежде сомневался и не хотел возводить на него наветы, но теперь уверен – он также хаживает в известную келью.

«Варсонофий… – задумался игумен. – Варсонофий с Феодосием действительно в дружбе, всюду вместе. Неужели он знал, что Феодосий – жена? Ей, хороша будет картина, если они еще и любовями занимались. Феодосия – внове на костер, Варсонофия – в ту же обитель, куда и Никона, а мне ссылка в сырую яму. Что ж, заслужил, пень трухлявый, коли бабу от мужика не отличил».

– Позволите идти? – услышал игумен голос Веньки.

– Брат Вениамин, проследи до утра, не случатся ли Варсонофий и Феодосий в одной келье? И сразу доложи, если сие так окажется.

Венька едва сдержал радостную ухмылку и, поклонившись, покинул виталище настоятеля.

Не сомкнув глаз, он до третьих петухов караулил в темном переходе.

К его удаче, многие монахи убыли в лещинную обитель на заготовку брусники и клюквы и к пятичасовой утренней молитве в церковь никто из ближних келий не вышел. Поэтому, заметив, наконец, как в келью Варсонофия проскользнула Феодосия, он, почти не таясь, подкрался к дверям. Через мгновенье Венька, ликуя, разобрал голос Феодосия.