Жена Олегия со слезами провела супруга в жарко натопленную низкую хороминку, где в забытьи, хрипло дыша сухим ротиком, лежал крошечный беззащитный комочек.

– Слава Богу, ты вернулся, батюшка, станем вместе отмаливать нашу ласточку, – всхлипнула Олегия. – В два голоса будем отчитывать молитвы, просить Господа за рабу его безгрешную Евстолию.

Отец Логгин не посмел взглянуть супруге в глаза и открыться, что тщения ее напрасны, ибо жертвовал он в нощном искушении дьяволу, и теперь путь к возвращению Толечки уж назначен, и путь сей черен, а отнюдь не молитвами Господу…

– Ей, да, – пробормотал отец Логгин. – Будем молиться. Ты начинай, присоединюсь… «К молитве дьяволу», – окончил мысленно и бросился вон из комнаты.

Он не помнил, как проделал путь к церкви Николы Старого в ограде Афонского монастыря Иверской Божьей Матери, и не смог бы изъяснить, какая сила гнала его сюда, но, видно, дорогу указывал сам враг смрадный, ибо на паперти с дрожью и трепетом узрел он идущую к нощной Феодосию!

Она была та и не та… Так же бела лицом и задумчива и, что невероятно, совершенно как живая… Но тут отец Логгин узрел, что у Феодосии нет длинных кос ее, и понял: ведьма! Ибо истинная православная жена не могла быть с отрезанными волосами! Убить бы ее, убить дрекольем осиновым, но тогда возьмет враг жертву доченькой Толечкой…

Ведьма не заметила сразу отца Логгина и вздрогнула, когда тот вдруг появился перед ней и заикаясь, с трудом выталкивая словеса, тем не менее быстро огласил:

– Сын твой Агей жив и здоров. Его не волки унесли, а украли цыгане. Аз самовидец – Агей играл в цыганском таборе. Готов низринуться в ряды дьявольские, только не забирайте дочь мою, рабу безгрешную Евстолию, и не троньте вновь очадевшую супругу Олегию!

Феодосия остолбенела и потому не смогла ухватить отца Логгина за рукав. Когда же пришла в себя, его уж не было рядом.

Как безумный, не помня себя, отец Логгин вновь промчался через московские ряды и линии, преодолевая заграды, цепи и рогатки, выставленные на ночь. В доме своем прошел стремительно, но тихо в холодные сени и оказался в крытом дворе, где в клетях и загончиках стояла скотина.

– Готов продать тебе душу, злосмрадный повелитель подземелий, только оставь дитя мое и не тронь супругу, – простонал отец Логгин в темноте и с ужасом, дрожащей рукой перевернул крест, снятый с груди. Рыдая, отчаянно попытался прочитать молитву наоборот, но голос его сорвался, и он, пошатнувшись, ухватился за притолоку.

– Ты победил, в твоем есмь стане.

Вздохнула корова Ночка, фыркнул конь Воронок, отец Логгин, опав плечами, убитый свершившимся, побрел назад, в виталище, и рухнул на постель.

Очнулся он утром – супруга Олегия звякнула печной заслонкой, из горшка сладко воняло пшенной кашей и молочной пенкой. Дочка Толечка крепко спала, вскинув пухлые кулачки на взголовье. Возле подушки лежали иконка и ладанка.

– Слава Богу, жива наша девица-красавица! – радостно подтвердила Олегия.

Отец Логгин встряхнул главою и вспомнил свое постыдное ночное отступление под бесовским напором. Что за черт, прости Господи, что за поганое наваждение! Как мог он подумать, что живот али смерть крещеного православного чадца Евстолии могли быть в ведении дьявола?! Он рухнул на колени перед иконами, в недоумении обмысливая произошедшие события. А поев каши с запекшейся корочкой топленого молока, охватился гневом на мерзкую ведьму Феодосию.

– Сию историю выведу на чистую воду! – грозно сообщил он кошке и, вручив Олегии заморские подарки, решительно вышел за ворота.

Повернув на линию, отец Логгин пешеходом помчался на службу с докладом о совершенном грецком вояже. А после полетел вдоль улицы, ведущей к Китай-городу, и вскоре входил в ворота Афонского монастыря Иверской Божьей Матери.

– У меня к вам пока один вопрос, – вздернув подбородок, весьма ретиво потребовал ответа отец Логгин, решительно войдя к настоятелю. – Об Феодосии Ларионовой. Знакомо ли вам сие имя?

Игумену Феодору очень не понравилось слово «пока» и тон, коим произнесен был вопрос. Он помолчал и, нарочно не вставая навстречу достаточно важной духовной особе (это было ясно по богато шуршащей рясе и дорогому кресту), спокойно ответил:

– Феодосий Ларионов – ученый монах вверенного мне монастыря, поселился лето назад.

– Ученый! – саркастически воскликнул отец Логгин, несколько удивленный, что следствие свершается так скоро. – В каких же науках, позвольте вопросить? Не в волховании ли? А также баянии, колдовстве, зелейности, язычестве, убиении нерождённых младенцев и гадании на птичий грай?

Перечень преступлений был так презол, что игумен Феодор счел его аллегорическим.

– Он ранее был замешан в мужеложстве? – осторожно прощупал почву игумен, памятуя о женоподобном облике Феодосии.

– Он? Феодосия Ларионова – жена. Баба!

Игумен Феодор с облегчением вздохнул:

– Тогда вы ошибаетесь. Внешность его действительно несколько бабья. Но сей монах – муж. В наш монастырь заповедано принимать жен.

Монастырь огласил колокольный звон.

– Да вы сами взгляните, отец…