Ее собеседник запротестовал, но она настаивала: «Правда, правда! Только так я и получила роль. Меня это совсем не беспокоит. Я считаю, что мне очень повезло. Мне ведь почти сорок, и лучше петь я уже не стану. А теперь собираюсь исполнить в Ла Скала одну из главных партий. Будет что вспомнить!» Она пожала плечами.

Настала очередь юноши рассказать о себе. Нынешним летом он сдает выпускные экзамены, а потом надеется найти место учителя в Риме, и жениться на любимой девушке. После недели долгожданного отдыха, — лыжи и походы в горы, ночи под звездным небом, — он как раз едет к ней. Он прекрасно расслабился. Она расспрашивала его о прелестях альпинизма, но молодой человек разочаровал ее, оказавшись совсем скупым на язык, когда речь зашла о духовном аспекте его любимого времяпровождения. Он лишь поделился своей самой заветной мечтой: забраться на Юнгфрау. Фрау Эрдман почему-то развеселили его слова, но она скрыла улыбку, понимающе кивая головой, когда он описывал все трудности восхождения.

Остались позади прозрачные озера и цветущие долины Тироля, поезд с грохотом скрылся в туннеле. Темнота не располагала к беседе. Подземное путешествие длилось достаточно долго, оба успели осознать, что у них нет ничего общего, в том числе и тем для разговора, поэтому, когда вагон вынырнул из мрака, продолжали молчать. Наконец, фрау Эрдман сообщила, что все-таки предпримет небезопасный поход в туалет, чтобы помыть руки. На обратном пути, с трудом проложив себе путь, добралась до юноши и они пожелали друг другу удачи и доброго пути. В купе она расположилась на тесной койке, разглядывая стекло окна, по которому хлестал разбушевавшийся ливень, полностью скрывший пейзаж.

К счастью, на следующей станции, уже в Италии, к составу прицепили несколько пустых вагонов; по поезду прошли проводники и приказали всем, кто едет вторым классом, занять свои места. Фрау Эрдман облегченно вздохнула и расположилась в своем купе поудобнее. Времени оставалось достаточно, чтобы пройтись по всей партитуре; но самая первая сцена, в которой усталые крестьяне возвращаются с полей, навеяла сон, и она перестала читать. Когда поезд проезжал окрестности Милана, она стала нервничать, с трудом заставила себя дышать нормально. Встала перед зеркалом, чтобы поправить прическу и накрасить губы. Вдруг все поймут, что она уже слишком стара, чтобы играть юную девушку? Перед глазами возникла сценка: у встречающих заметно вытягиваются лица, на них написано разочарование.

Но если те, кто собрался на перроне, испытали подобное чувство, они умело скрыли его. Высокий, немного сутулый, лысеющий мужчина с поклоном выступил вперед, представившись сеньором Фонтини, директором театра. Его низенькая, пухлая, аляповато одетая жена сделала реверанс; фрау Эрдман пожала руки еще четырем или пяти встречающим, в смятении пропустив мимо ушей их имена. Потом ее ослепили вспышки фотокамер; сеньор Фонтини с помощью своих товарищей буквально пронес ее сквозь гудящую толпу репортеров, выкрикивавших вопросы диве, держа наготове блокноты. В сутолоке она оставила в купе один из чемоданов, некий помощник администратора бегом отправился за ним. Наконец, они покинули вокзал, над ней услужливо раскрыли зонтик, чтобы уберечь от дождя, посадили в автомобиль и повезли в отель. В вестибюле здания, расположенного в самом сердце города, ожидала еще одна группа встречающих, и ей вручили букет цветов. Но сеньор Фонтини, не желавший трепать нервы своей приглашенной звезде — замене Серебряковой, проложил путь к лифту и лично проводил в предназначенный для нее номер на третьем этаже. Посыльный и швейцар, держась немного позади, тащили багаж. Сеньор Фонтини поцеловал ей руку и предложил отдохнуть несколько часов. В половине девятого он пригласит ее на ужин. Оставшись в роскошном номере, фрау Эрдман без сил опустилась на диван. Просторные, богато обставленные апартаменты вполне подошли бы особе царской крови. Всюду стояли вазы с цветами. Она скинула одежду, приготовила ванну. Нежась в теплой воде, наслаждалась комфортом и чувствовала, будто ее окружили всеобщей заботой. Но что случится, если ее выступление не оправдает такого внимания?

Одевшись для ужина, она присела за небольшой кабинет, — он стоял у окна, выходившего на оживленную улицу, — и быстро набросала несколько строк на открытке, предназначенной тете. «Милая тетечка! Снаружи льет, как из ведра, в моих апартаментах цветы как в оранжерее. Да, именно апартаментах! Я потрясена тем, какое значение мне здесь придают. Я не о цветах! Боюсь, что не смогу спокойно перенести ужин, не говоря уже о завтрашней репетиции, а тем более — о выступлении! Наверное, придется упасть с лестницы и сломать ногу. С любовью, Лиза».

А внизу, за богатым столом, казалось, стонущем под тяжестью серебряных приборов, хрусталя и цветов, царила великая Серебрякова, прекрасная, стройная, элегантная, несмотря на сломанную руку. В тридцать с небольшим уже одна из величайших сопрано в мире. Она должна была вернуться в Советский Союз вчера, но решила задержаться, чтобы пожелать удачи преемнице. Лизу поразило доброе отношение к ней звезды такой величины. Мадам Серебрякова даже заявила, что давно восхищалась голосом фрау Эрдман: в Вене она слышала в ее исполнении «Травиату». Сама она тогда совершала свое первое турне за рубежом, и ее еще никто не знал.

Ее добродушный юмор и теплота заставили Лизу расслабиться. Русская дива очень смешно рассказывала, как упала с лестницы театра, а потом тщетно пыталась продолжить выступления. «Я поняла, что ничего не получится, — деланно бесстрастным тоном говорила она, — только когда увидела, как хохочут зрители». Они не восприняли юную романтическую Татьяну, на протяжении всей оперы, действие которой охватывает много лет, демонстрирующую руку на перевязи. Один из ведущих критиков, похвалив Серебрякову за мужество, ехидно посетовал на то, как плохо лечили переломы в царской России.

«Тогда мы попробовали дублершу», — со вздохом сообщил сеньор Фонтини и развел руками. — «Что тут скажешь? Ужасно. Три вечера спустя мы играли в пустом театре. Но завтра, обещаю вам, проблем со зрителями не будет. Ваш приезд вызвал огромный интерес».

Он так настойчиво подчеркивал ее важность, словно пытался создать впечатление, будто Серебрякова звезда второй величины, а дирекция с самого начала хотела видеть у себя именно Эрдман. Лиза с улыбкой выслушала его лесть, ничуть не обманываясь относительно реального положения дел. Однако ее постепенно охватила странное чувство, что она действительно может спеть партию Татьяны не хуже русской знаменитости. Она больше не беспокоилась и о своем возрасте: четвертый участник ужина, известный русский баритон, оказался намного старше, чем она себе представляла. Виктор Беренштейн, который исполнял партию Онегина, щеголял совершенно седой гривой волос, ему наверняка минуло пятьдесят. Тучнеющий мужчина с землистым цветом лица, он, щурясь сквозь стекла массивных очков в роговой оправе, рассматривал свою новую партнершу. Лиза тоже оглядела его. Как хорошо, что она всего лишь инструмент, доносящий до зрителя музыку Чайковского и слова Пушкина, отметила она про себя; в реальной жизни даже представить трудно, как можно влюбиться в такого Онегина, при всем его шарме и дружелюбии. Самым привлекательным в этом человеке, кроме голоса, конечно, были его руки. Мускулистые, но удивительно деликатные и выразительные, они казались изящнее своего хозяина. Он даже бифштекс разрезал красиво, держа нож своими длинными тонкими пальцами.