— Подожди несколько дней. Отец надумал ремонт, обещал принести строительные материалы, собирается руководить работой. Будем встречаться после лекций.

В солнечный день 9-го февраля мы снова подошли к загсу. Фиру сопровождала Женя Нестеровская, меня — Моня Гиворшнер, оба недавние члены профсоюза.

Женщина-инспектор была еще более угрюмой. Перед ней по обе стороны стола на скрипучих стульях разместились «брачующиеся» — хорошенькая полнолицая девчушка, очень взволнованная, и юный торговый моряк в парадной форме. Он нервничал, похоже, больше невесты: не знал, куда деть руки, краснел и бледнел.

Мы четверо пристроились на тяжелых стульях, расставленных вдоль стен.

Наблюдая за процедурой, я стал задыхаться от злости.

— Я заполнила свидетельство о браке, но прежде чем отдать его вам, по закону должна задать обоим один и тот же вопрос, — сурово сказала женщина. — Невеста, вы поинтересовались у жениха, не болен ли он заразными венерическими болезнями?

— Нет, — пролепетала девчушка, скорчившись от стыда.

— Очень жаль. А вы, жених, не скрыли от невесты свои заболевания?

Он держался мужественней:

— Не скрыл, потому что нечего. Я здоров.

— Рада за вас. Но должна предупредить: если вы утаили болезнь, то подлежите уголовному преследованию. Поздравляю с законным браком! Получайте свидетельство. Следующая пара, подсаживайтесь ближе.

Моряк с невестой — теперь уже законной женой — ушли как оплеванные.

Я кипел. Я знал: если она и ко мне обратится с таким вопросом, то я сотворю что-нибудь бешеное, оскорблю ее так, что она ужаснется. Но регистраторша, поглядев на нас с Фирой, заулыбалась — видимо, не увидела в наших лицах намеков на нехорошие болезни.

— Вы уже были у меня недавно, — сказала она. — Значит, нашли знакомых членов профсоюза? Свидетели, давайте свои членские книжки.

Получив свидетельство о браке, мы вышли из тесной загсовской комнатки — как из тюремной камеры. Я огляделся. На противоположной стороне Екатерининской стоял милиционер в парадной форме (в городе недавно ввели постовых). Он подозрительно посмотрел на нас и даже сделал шаг в нашу сторону: очевидно, из загса часто вываливались чересчур веселые и шумные компании.

Я почувствовал острое желание ознаменовать нашу с Фирой радость чем-нибудь этаким…

— Фируся, поздравляю тебя с мужем, а себя — с женой! — сказал я торжественно, и расцеловал ее чуть ли не под носом у стража порядка.

Какая-то парочка на противоположной стороне улицы засмеялась и замахала нам руками. Милиционер отвернулся и солидно двинулся назад на перекресток. Его хмурая спина свидетельствовала: целоваться на главной улице — это, конечно, беспорядок, однако наказанию он, к сожалению, не подлежит.

— В хорошие времена свадьбы отмечали в ресторанах, — мечтательно сказала Женя.

Денег ни у кого не было. К тому же ни один из нас еще не бывал в ресторане — так что мы не очень хорошо представляли, о чем должны жалеть. Мы побродили по Дерибасовской, наши профсоюзные свидетели вспомнили о неотложных делах — свадебное торжество распалось.

— Сейчас пойдем по домам, а вечером приходи ко мне, — сказала Фира.

Я дал прощальную телеграмму Людмиле и отправился к жене. Она была одна.

— Все-таки познакомь меня с мамой, — попросил я. Фира отказалась. Маме всегда становилось хуже, когда появлялся отец, а во время ремонта он приходил каждый вечер. Припадков, к счастью, не было, но рисковать все же не стоит: если Любовь Израилевна увидит нас вдвоем, она может обо всем догадаться.

Мы сидели на диване и тихо разговаривали. Я не просил ее читать, она не предлагала. Обнимать ее было приятней, чем сидеть в стороне и только слушать. Иногда она выбегала в соседнюю комнату — посмотреть, как мама. Когда большие часы в коридоре пробили полночь, она прошептала:

— Сегодня можно остаться, отец не придет раньше утра.

Она закрыла дверь, я разделся. Уже обнаженная, она прижалась ко мне и попросила:

— Пожалуйста, не отпускай меня, если я крикну, что больно. Нужно же нам стать нормальными людьми!

И я ее не отпустил. Она слабо стонала. А потом мы лежали, усталые и радостные. Она сказала:

— Как странно! Я уже совсем не чувствую боли. Даже памяти о ней не сохранилось.

Февральская ночь быстро исчерпала себя. Когда рассвело, Фира сказала: