В десять мы вылетели. Тьюта не обнаруживала ни малейших признаков страха и даже беспокойства, хотя впервые в жизни видела аэроплан в действии. Лучшего пассажира на воздушном судне нельзя было и пожелать. Она спокойно стояла, крепко держась в предусмотренном положении с помощью веревок, которые я закрепил.

Когда я выверил мой курс по наземным ориентирам и по компасу, освещенному электрическим фонариком, что был спрятан в темном ящике, у меня нашлось время оглядеться вокруг. Все казалось погруженным во тьму, куда бы я ни обратил взгляд, — земля, море, небо. Но темнота неоднородна. И хотя всякая сторона, всякое место были черны, они не сливались в полный мрак. Я мог, например, отличить землю от моря, независимо от того, как далеко мы находились от них. Обратив глаза вверх, я видел черноту неба, и все же было достаточно света, чтобы видеть ее, даже отмечать оттенки черноты. Я без труда различал башню, к которой мы двигались, а это, в конце концов, было главное. Мы перемещались медленно, очень медленно, потому что погода была безветренная, и я использовал минимальное давление, необходимое для работы мотора. Думаю, я только теперь понял всю необыкновенную ценность мотора, который был установлен на моем «Китсоне». Мотор работал бесшумно, практически ничего не весил и позволял машине двигаться столь легко, будто это был не аэроплан, а воздушный шар прежних времен, который перемещался по воздуху, подгоняемый ветром. Тьюта, обладавшая, естественно, очень острым зрением, казалось, видела во тьме лучше меня, потому что, когда мы приблизились к башне и ее округлая открытая верхушка начала проступать в ночном небе, Тьюта стала готовиться к выполнению своей задачи. Это она размотала длинный трос! Полет был таким гладким, что у нее, как и у меня, появилась надежда на то, что мне удастся удержать машину в равновесии на верху стены с ее кривым контуром, что было бы абсолютно невозможно на ровной площадке, лишенной скатов и подъемов.

Мы все ближе и ближе подкрадывались к башне. Она нигде не освещалась, до нас не доносилось даже слабых звуков оттуда, пока мы почти не уперлись в отвесную каменную стену, а тогда мы расслышали звуки, указывавшие на шумное веселье, правда, они были приглушены толщиной стен и расстоянием. Мы воспрянули духом: нам стало ясно, что наши враги собрались в нижних комнатах. Если бы воевода оказался на верхней площадке, все прошло бы удачно.

Мучительно медленно, почти дюйм за дюймом мы пересекли двадцать-тридцать футов пространства над стеной башни. Когда мы продвинулись вперед, я смог разглядеть неровную линию из белых пятен — то были головы перерезанных турок, насаженные на колья в давние дни. По-прежнему мрачное предостережение врагам. Понимая, что эта устрашающая ограда затруднит посадку на стену, я изменил направление полета, так чтобы при пересечении стены мы опрокинули эту ограду на внешнюю сторону стены. Еще несколько секунд — и я сумел посадить аэроплан; передняя часть корпуса при этом выступала над стеной башни. Здесь я закрепил машину почти от носа до кормы с помощью особых подпорок.

Пока я занимался этим, Тьюта перегнулась через край корпуса, обращенный к башенной площадке, и едва слышно прошептала, как будто прошелестел ветерок:

— Тихо, ти-и-и-ихо!

Снизу, футов с двадцати под нами, последовал отклик — точно такой же звук, и мы поняли, что узник был один. Продев крюк в кольцо на коротком тросе, крепившемся к поясу, что был на ней, я спустил жену вниз на длинном тросе. Отцу ее, очевидно, был известен поданный ею условный знак, и он уже приготовился. Из полой башни — полый, гладкий внутри цилиндр — слабо доносились голоса, они были не громче раздавшегося шепота:

— Отец, это я — Тьюта!

— Дитя мое, моя храбрая дочь!

— Скорей, отец; закрепи пояс на себе. Проверь, надежно ли… Нас поднимут в воздух, если возникнет необходимость. Мы в связке. Так Руперту будет легче поднять нас в аэроплан.

— Руперту?

— Да, я потом объясню. Скорей, скорей! Нельзя терять ни секунды. Он невероятно силен и может поднять нас обоих, но нам надо помочь ему в этом и не двигаться: тогда ему не придется пользоваться лебедкой, а то ведь она заскрипит.

Прошептав это, она легонько дернула за трос — подала мне условный сигнал: настало время тянуть их. Я опасался, что лебедка будет скрипеть, и внял рассудительному намеку жены. Напряг спину — и спустя несколько секунд они были на площадке, где, по предложению Тьюты, упали плашмя по обе стороны от моего сиденья, так чтобы машина как можно лучше сохраняла равновесие.

Я убрал подпорки, поднял балласт на верхушку стены, чтобы он не загремел при падении, и завел мотор. Машина продвинулась на несколько дюймов вперед и накренилась над внешней стороной стены. Я перенес тяжесть тела на переднюю часть корпуса, и мы полетели вниз под острым углом. Секунда — и угол возрос, а мы без дальнейших хлопот заскользили прочь во тьме. Затем, когда мотор заработал в полную мощь, мы, набирая высоту, повернули и направились прямо в Илсин.

Путешествие было недолгим — несколько минут. Казалось, и времени не потребовалось на то, чтобы достичь огней внизу и в их свете разглядеть огромное скопление людей — воинов, выстроившихся в боевом порядке. Мы убавили скорость и спустились. Стояла мертвая тишина, но когда мы оказались среди войска, не нужно было растолковывать нам причину этого молчания. Люди молчали не потому, что пали духом, что не испытывали радости. Пожатие их рук, когда они окружили нас, выражавшие безграничную преданность поцелуи, которыми они покрывали руки и ноги воеводы и его дочери, были так красноречивы! И конечно же, я тоже получил свою долю их любви и признательность.

Посреди ликования зазвучал низкий крутой бас Рука, пробравшегося сквозь толпу и вставшего рядом с владыкой:

— Время атаковать башню. Вперед, братья, но не шуметь! Неслышно подкрадитесь к вратам. Потом разыграйте эту вашу комедию с удирающими бандитами. Тем, кто в башне, не доведется повеселиться. Яхта готова к утренней экспедиции, мистер Сент-Леджер, — это я говорю на случай, если не вернусь из потасовки, а матросы прибудут. Тогда командуйте на яхте сами. Храни вас Господь, моя леди, и вас, воевода! Вперед!

В гробовой тишине грозная маленькая армия двинулась вперед. А Рук и его люди исчезли во тьме, направившись в сторону илсинской гавани.

июля 7-го, 1907

Отправляясь в путь к дому, я не представлял, каким странным будет его конец. Даже у меня, которого с мальчишеских лет захватил водоворот приключений, интриг, дипломатии, политической деятельности и войны, была причина удивляться. Запершись в комнате илсинской гостиницы, я, конечно же, думал, что для меня настал, пусть краткий, отдых. Все время на протяжении моих долгих переговоров с различными государствами я невольно был в напряжении; оно сохранялось и на пути домой, ведь я беспокоился, как бы в последний момент что-нибудь не помешало завершению моей миссии. Но когда я оказался в безопасности на земле родной Синегории, где вокруг меня были только друзья, и опустил голову на подушку, я, должно быть, утратил бдительность.