Пиршество проходило в атмосфере веселья, мира и братства. Трудно найти подходящие слова, чтобы описать эту удивительную картину: мужская половина нации окружила своих новых короля и королеву, стремясь почтить их и послужить им! Среди этого громадного собрания тут и там размещались группы музыкантов, составленные из всех желающих. Гигантский пикник занимал необозримую площадь, и в разных местах можно было услышать музыку, доносившуюся с разных его концов.

После обеда все мы сидели и курили; музыкальное сопровождение празднества сменилось пением, причем без аккомпанемента, теперь мы уже не слышали никаких музыкальных инструментов. Зная лишь несколько слов по-балкански, я не понимал, о чем поется в песнях, но догадывался, что в них запечатлены история и легенды страны. Те же, кто знал язык, как пояснил опекавший меня мой молодой друг, который оставался при мне на протяжении всего этого памятного дня, те могли услышать от начала до конца историю Синегории, представленную в балладах. Каждое значительное событие всех десяти веков существования страны было донесено до желавших расширить свои познания о синегорцах.

День клонился к вечеру. Солнце медленно скатывалось за Калабрийские Апеннины, и светлые сумерки уже подкрадывались к сцене празднества. Никто, казалось, не замечал, что наступает ночь, а она окружала нас, невыразимо таинственная. Мы долго сидели молча: одна за другой смолкали громкие беседы, потому что говорившие поддавались колдовству этого часа. Солнце уже скрылось, а вслед за тем пропали и розовые отсветы на горизонте, и тогда, не выжидая, вступила в свои права ночь.

Наконец, когда мы едва могли различить лица собеседников, одновременно со всех сторон на горе начали вспыхивать огни. Вначале, казалось, это светлячки объявились в летнем лесу, но постепенно светлячки превращались в пятна света. Их становилось все больше и больше, свет делался ярче: то пламя костров взвивалось вверх, зажигались факелы. Вновь зазвучала музыка; еле различимая вначале, она набирала силу по мере того, как музыканты сходились к центру празднующих, туда, где сидели король с королевой. Музыка была бурная, но в этой наполовину варварской мелодии слышалась своеобразная прелесть. Эта мелодия каким-то образом, казалось, оживляла для нас далекое прошлое, и мы, все вместе и каждый, в меру отпущенного нам воображения и в соответствии с широтой наших познаний мысленно видели перед собой сменяющие друг друга эпизоды минувшей истории синегорцев. Эту музыку отличал удивительный ритм, эта мелодия была почти хороводной, так что невозможно было усидеть на месте. Приглашение к танцу! Никогда и нигде ни один народ не приглашал меня столь удивительным способом пуститься в пляс. Огни стали стягиваться в круг. Горцы вновь вставали тем же порядком, как во время коронации. Там, где сидел король с приближенными, была довольно ровная лужайка, поросшая жесткой, невысокой травой, и вокруг этой лужайки стал образовываться, если можно так сказать, народный хоровод. Музыка зазвучала громче. Каждый горец, еще не зажегший факел, поспешил сделать это, и горные склоны озарились светом. Королева поднялась на ноги, вслед за ней тотчас встал и король. Их стулья, а точнее, троны тут же были унесены подошедшими мужчинами. Королева подала королю руку — это, по-видимому, привилегия жены, в отличие от просто собравшейся потанцевать женщины. Ноги королевской четы задвигались в ритме мелодии, король и королева ступили в центр круга.

Этот танец был еще одним эпизодом, который никогда не сотрется из памяти тех, кто будет мысленно возвращаться к удивительному дню коронации в Синегории. Сначала танцевали только король с королевой. Они начали величаво, но по мере того, как мелодия ускорялась, их ноги ловили такт, их тела раскачивались все свободнее, пока танец не превратился на истинно балканский лад в исступленное страстное действо.

Тут музыканты сбавили темп, и к танцующей паре стали присоединяться горцы. Вначале они вступали не торопясь, один за другим — вслед за владыкой и высшими духовными чинами; потом все неисчислимое собрание задвигалось, закружилось в танце, да так, что у нас под ногами загудела земля. Огни трепетали, мигали и вновь вспыхивали, возносились и падали, когда сотня тысяч мужчин, каждый с факелом в руке, приподымались и опускались, следуя ритму танца. Все быстрее и быстрее становилась музыка, все неистовее отбивали такт ноги, и вот весь народ, казалось, пришел в экстаз.

Я стоял возле владыки и видел, как при завершающихся бурных тактах танца он вытащил из-за пояса флейту, поднес ее к губам и издал всего один звук — пронзительный, резкий звук, разорвавший танцевальную мелодию, будто пушечный залп. В тот же миг каждый мужчина загасил свой факел под каблуком. Наступила кромешная тьма, потому что костры, к этому времени уже угасавшие, были затоптаны кружившимися в танце. Музыка не умолкала, но звучала теперь медленнее. Понемногу, подчиняясь музыке, люди захлопали в ладоши — сначала тут, там, а потом уже каждый отбивал в темноте музыкальный такт. Это продолжалось какое-то время, и я, оглядываясь, заметил, что из-за горы прокрадывается слабый свет. Всходила луна.

Вновь раздался звук владыковой флейты — единственный звук, нежный и мягкий, будто соловьиная трель, только многократно усиленный. Он тоже заглушил громовые рукоплескания. Внезапная тишина, слившаяся с тьмой, была столь ощутимой, что мы, казалось, различили биение своих сердец. И тогда в тишине разнесся еще звук, прекраснее которого я не слышал. Низкий горячий голос затянул национальный гимн. Сначала мелодия звучала так тихо, как будто ансамбль скрипачей играл под сурдинку. Но постепенно она набрала силу, и воздух над нами загудел и затрепетал. Каждый слог, каждое слово произносилось огромным хором столь отчетливо, будто то был один голос:

— Проведи нас сквозь тьму, о Иегова!

Этот гимн, спетый от всего сердца, остается в нашей памяти как последнее чудо того полного чудес дня. Без всякого стыда признаюсь, что, слушая его, я плакал как ребенок. И поэтому не смогу написать сейчас ничего больше, чувства переполняют меня!

Рано утром, когда горы еще были серыми, а не синими, по канатной дороге мы добрались до Синего входа, где взошли на королевскую яхту, называвшуюся «Леди»: она помчала нас через Адриатику с такой скоростью, которая мне прежде представлялась немыслимой. Король с королевой вышли на причал проводить нас. Они стояли с правой стороны от покрытого красным ковром трапа и пожимали руку каждому гостю, всходившему на борт. Когда последний пассажир ступил на палубу, трап убрали. Адмирал флота, стоявший на мостике, поднял руку, и мы понеслись к выходу из залива. Конечно же, все сняли шляпы и энергично размахивали ими. Не сомневаюсь, что если бы король Руперт и королева Тьюта пожелали организовать в Синегории колонию дипломатов и журналистов, те, кто были их гостями на торжествах по случаю коронации, вызвались бы все как один. Думаю, старый Хемпетч, ветеран англоязычной журналистики, верно выразил наши чувства, когда сказал:

— Да пошлет Бог им и их близким все Свои милости и счастье, а стране и народу, которым они правят, процветание!

Наверняка король с королевой слышали наши прощальные возгласы, потому что они обернулись, чтобы вновь взглянуть на нашу летящую прочь яхту.

февраля 10-го, 1908

Я так давно даже не вспоминал об этом дневнике, что теряюсь: с чего мне начать? Я всегда слышал, что женатый мужчина — это очень занятой человек; но когда сделался им, пусть для меня настала новая жизнь, и ко мне пришло счастье, о котором я и не мечтал, узнал, что значит быть женатым. Однако я не имел ни малейшего представления о том, что такое быть королем. Теперь у меня не остается ни минуты для себя, что еще хуже — для Тьюты. Если бы те, кто осуждает королей, побывали в этой роли хотя бы месяц, их мнение о монаршей жизни изменилось бы. Было бы полезно завести профессора по монархизму в колледжах, где обучаются анархисты!