Нет, думаю я, ты не все неправильно понял. Марк. Он знал кое-что обо мне, в чем даже я сама не могла себе признаться… Марк знал то, что я прятала сама от себя в самом дальнем углу своего сердца, как прячут пару старых ботинок в самом дальнем углу шкафа. Не он один отказывался признавать очевидное.

— Et puis… ( А затем…) Когда позвонила моя мать, я испугался, Энни. И я почувствовал себя виноватым, очень виноватым. Я запаниковал. Я подумал: как я могу быть отцом, мужем? Я ведь просто мальчишка, глупый мальчишка.

— Не ты один, — вздохнула я.

Я помню, как мы летели в Австралию. Я помню это радостное возбуждение, трепет в сердце, когда самолет, словно огромный орел, высматривающий добычу, завис над берегом океана, над Сиднеем. Когда наконец самолет замер на бетонной полосе аэропорта Кингсфорд Смит, я, держа руку Марка в своей руке, выглянула из иллюминатора и увидела марево, струящееся над землей. Вот я и дома, подумала я тогда.

У меня было столько планов! Я свожу его на пляж Бонди, мы пойдем на пикник в Сентенниал парк; выпьем по паре пива в баре в Паддингтоне; отведаем рыбу с картошкой на верфи Манли. Мы можем прокатиться по всему побережью… Я была взволнована, мне так хотелось показать Марку места, где я выросла. Мне просто не терпелось показать этому французу из Озер мой мир.

Но как только мы вышли из ворот зала прилетов, толкая перед собой тележку с багажом вниз по спуску, следуя за вереницей других усталых путешественников, я увидела перед собой море радостных лиц. Это были встречающие — родственники, друзья и знакомые прилетевших пассажиров. Именно тогда я почувствовала едва различимую боль в глубине моего сердца.

Я ощутила пустоту.

Тогда я захотела, чтобы сейчас в толпе появилось и ее лицо, лицо моей мамы, похожей на Норму Джин. «Это Марк, мам!» — произнесла бы с гордостью я и посмеялась над ее неловкостью, когда он будет целовать ее в обе щеки.

Но откуда ей было здесь взяться? Ведь я даже ни разу не позвонила своей матери, не сообщила ей, что приезжаю.

Я не сделала первый шаг.

Мы сидим вместе и смотрим на чаек, которые провожают нас к заливу. Но когда пассажиры начинают собирать свои вещи и направляются к выходу, Марк поворачивается ко мне:

— Je veux que tu saches… C''etait un d'esastre. Это была просто катастрофа. Ты должна это знать.

Я смотрю на него — мое сердце бешено стучит, замерзшие пальцы вцепляются слишком сильно в край сиденья, потому что я знаю, о чем он говорит.

— Je tais tellement perdu ( Я потерял голову). Меня просто переполнял гнев. Мы провели ночь вместе. Но это все, Энни.

Я замерла на сиденье, боясь пошевелиться, боясь подумать — почувствовать.

— Мы не… — Но я поднимаю руку. — Она сказала, что это знамение…

Бесполезно, я ощущаю, как во мне снова закипает злость.

— Что?

— Она сказала, что это знамение, что это неправильно и этого никогда не должно было случиться… что ты слишком хороша для нас обоих.

Я вытягиваю руку перед собой. Я не хочу снова возвращаться туда.

— Пожалуйста, Марк, не надо…

Но он берет меня за руку, глядя мне прямо в глаза.

— Это правда, Энни. Jе ne suis pas rendu compte de ce que j'avais. Она пыталась сказать мне это. Я был глупцом.

Но то, что он сейчас произнес, эта фраза, показалась мне очень знакомой. Я замерла. Где же я ее слышала? «Я не знал, что имею…»

Да, то же самое сказала мне бабушка про моего деда. «Почему ты ушла от него?» — спросила я ее. «Потому что он не знал, чем владеет».

Когда паром доставил нас к берегу, я почувствовала, что у меня поднимается температура. Паром подошел к старому каменному причалу. Чайки, мирно сидевшие на краю, взмыли в небо. Я увидела белые домики по берегу залива, лодки, качающиеся на волнах, и маяк на небольшом выступе, с краю бухты. Калейдоскоп цветов, калейдоскоп воспоминаний…

Наконец, ступив на каменный причал с раскачивающегося парома, я решаюсь сказать Марку.

— Я беременна.

Он обнимает меня, целует в щеку и шепчет на ухо:

— Tu vois, Энни! Это наш второй шанс!

Волна разбивается о причал, и ветер бросает мне на лицо соленые брызги. И я говорю ему:

— Нет, Марк.

Раз мы вернулись, то все теперь по-другому. Все должно быть по-другому.

Тяжело простить — но еще труднее признать то, что, может, и прощать-то нечего. В любом случае тянуть не стоит.

Моя мать наконец-то рассказала мне всю историю до конца.