— Ты-то весь бой в седле трясся, — озорно сверкнув небом глаз, заспорил Паркай. — А я в строю копьецом помахивал. Жала с белыми хвостами пред глазами летали. Кабы не стрельцы заовражные, нипочем орду бы не выдержал. Так что, считай, одного на десяток считать их надобно.

— Про духов, с коими он дружбу водит, не забывай, княжич, — надул щеки Парель. — Силой великой помыкает. Ветер и с сотней воев поспорит…

— Глумитесь, да? — догадался отрок.

— Уж не пуще тебя, — вскинулся пехотный воевода. — Ты ж первым начал дружины великие лесными стращать. У отца моего у одного в кремле пять полков на коше состоят. Да ближники, да ополчение человечье. В лихую годину тыщ двадцать, не меньше, в поле Камень выставит. Да у Малоскольского полстолько. А Дубровицы с Ростоком Великим и поболе, вместе ежели. Аргард конницу лихую приведет да немытых данников. Глядишь, и под сто полков место искать придется. Ты силищу такую одним Арчем побороть вздумал? Если всех Белых из дубрав выгнать, в половину-то хоть наберется?

Я хмыкнул, представив жалкую кучку в полторы — две тысячи лесных воинов в окружении закованных в броню орды ореев.

— То-то и выходит, что дурень ты, — увещевал молодой воевода. — Годами вроде меня старше, а умишком с трехлетку. Отцы наши, властелины земель орейских, не стрел с опушки опасаются, а Правду блюдут. Ей же, Правде Святой, и шнец и жнец, и князь и жрец подчинены. Правда — она как коло, вкруг которого небо с солнцем и звездами ходит. Стержень всему. Вынь его — и сызнова Белого из чащобы вынимать придется. Людей от демонов отделять. Оттого и Вовур, владыка матерый, в испуге был, что гостя в его пределах обидеть могли. Позор это несмываемый — заветы отцов нарушать. Ты бы о том помнил допреж, как словесами бездумными воинов смущать…

— Ну, я… — Инчута теперь выглядел совершенно раздавленным.

— Да уж теперь-то помолчал бы, — отрывисто прокаркал горбоносый дубровичец. — Наговорил уже с три короба. Спаситель земель орейских, чтоб тебя…

— Что там еще? — принц поднялся с кресла, расслышав за толстыми войлочными стенками круглого шатра какую-то возню.

Ратомир едва успел дошагать до полога, как тот откинулся, и в проходе появилась всклокоченная голова стоявшего на коленях Велизария. Четверо дюжих велиградцев с трудом удерживали громадного дворового на месте.

— Что это вы тут устроили?! — прорычал принц. — В кандалы служку воеводского вдеть решились?! Встань немедля!

Велизария отпустили. Он встряхнул руками, словно убирая воспоминание об сковавших его захватах, и поднялся.

И тут же закричал так, что все в шатре мгновенно оглохли. Закричал, и начал заваливаться всей своей неподъемной тушей прямо на Ратомира. И только тогда мы увидели, что из спины моего слуги торчит древко длинной тяжелой стрелы.

— Жало это, вишь, тебе прямо в сердце, воевода, летело, — заявил седой Варшам. — Выходит, детина тебе жизнь уберег.

Дрожащие руки пришлось засунуть под мышки. Оказалось, что так даже теплее. Несмотря на тяжелый, подбитый беличьим мехом, плащ, в который меня закутал кто-то из родичей, по телу нет-нет, да пробегала волна озноба. Все-таки всенощное бдение у постели раненого Велизария тяжело мне далось.

Когда стрелы вырезают из тел поверженных врагов, особо не церемонятся. Махнул пару раз ножом и все. Главное — сохранить наконечник. Из живого слуги извлечь пробой оказалось гораздо сложнее. Хищная сталь, кованная, чтоб пробивать доспех, глубоко впилась в тело. Почти до самого сердца. Благо, дворовый был почти на голову выше того, кому смерть предназначалась. Навсегда запомню, как неожиданно большое и розовое сердце билось, булькая сочащейся из разрезов кровью.

Не ведаю, кто именно принес в ханский шатер травы. Откуда взялись целые стога целебного мха, которым я останавливал упрямо текущую живицу. Не было времени разглядывать всех тенями проскальзывающих на границе сознания посетителей. Резал самым кончиком кинжала переплетенные руны на спине мычащего от боли бугая, и страшно боялся ошибиться. Сидел потом, до немоты в ногах, до черных кругов в глазах, наполнял черты силой.

Это уже потом, серым сумеречным утром, когда знаки угасли, меня сумели оторвать от тела ровно дышащего Велизария. Тогда я и разглядел суетящихся в шатре родичей, очаг с кипящим в котле целебным варевом и бледного, как сама смерть, принца, остекленевшими глазами следящего за бьющейся на шее ростокца жилкой.

Кто-то помог мне укутаться, словно бабочка в кокон, в теплый плащ и усадил на заботливо постеленную кошму у входа в белый шатер.

Лагерь жил своей жизнью. По только что отстроенной бревенчатой стене ходили часовые. На дозорных башнях хлопали на ветру знамена. У колодца, возле длинного корыта, фыркали лошади. Дым костров столбом поднимался до самой верхушки каменных стен крепости, и уже там его сдувал верховой ветер.

Приходил Инчута. Низко поклонился, поставил возле ароматно пахнущий травами бульон в глиняной кружке, пробормотал что-то вроде «спасибо» и скрылся из глаз. Есть или пить не хотелось. Да и сил выпростать руки из теплого кокона не нашлось. Так и сидел, разглядывая суету утреннего острога.

Яролюб тяжело спрыгнул с натужно дышащего коня.

— Ворота запирать бы надобно, — поделился он. — Пока ты там врачевал, парни мои всадника углядели. Лошадка маленькая да лохматенькая. Мы в седла да следом. Полночи гонялись. Бестолку. Ушел, гад.

— Лонгнаф, — кивнул я. И, вспомнив, что дубровический княжич может и не знать всей истории, пояснил:

— Эковертова посольства следопыт. Один из всех разбойников остался. Матерый.

— Гнусь поганая. Демоново отродье! — выругался воевода. — Стрелой кинул и бежать… Жало-то, поди, отравой смазано было?