— Господи, отпусти им, не ведают бо, что творят! Спаси грешных и недостойных раб Твоих, настави на пути заповедей Твоих! «Господи, что ся умножиша стужающии ми?» [178]

Творившееся вокруг вызвало в его памяти житие Антония Великого и искушения, которым подвергал его враг рода человеческого в пустыне египетской. Ближе других, осмелев, подошла к батюшке девица цыганской наружности. Она нахально потянулась к нему, норовя взять руку пастыря в свою. Отец Феогност увидел отчетливую татуировку на пальцах цыганки. которую не скрывали даже кольца, — «Капа». Он закрыл глаза, мысленно повторяя все тот же третий псалом, и, когда открыл, надписи уже не заметил. «Не убоюся от тем людей, окрест нападающих на мя!» Строго взглянув на девицу, не дожидаясь, когда та откроет рот, батюшка повелел:

— Кайся, раба Божия!

— Дай ручку, дай погадаю, бриллиантовый! — звеня монистами, предложила цыганка, будто и не слышала, что ей было велено. — Знаю, любовь у нас будет, счастье — присушу тебя, ласкать буду…

Отец Феогност становился все мрачнее:

— Как смеешь гадать?! Добрых христиан, выходит, обманываешь… Да ты не мошенничаешь часом? Хоть восьмую-то заповедь соблюдаешь? [179]

— Э-э-э, золотой, я не считаю, да и не помню их: что восьмая, что первая, все равно мне. Зато я петь умею: «Когда люблю, то без ума, когда я пью — мне трын трава!» [180]

— Так ты, может, и не крещеная вовсе?!

— Может, и нет… Сирота я круглая — всем табором растили.

«Господи. Господи, как же это? Ведь я и ее, помнится, не раз на службе видел… Или похожую? — страшное сомнение опять охватило батюшку. — А что, если они все некрещеные, только притворялись годами… Круговерть какая! Может, все-таки не мои это прихожанки?! Так перемениться во всем! Вразуми мя. Боже мой, отверзи ми очи духовные!»

В фимиаме, наполнявшем осажденный храм, неожиданно пробился резкий, чуждый запах — неужто табак?

Женщины стояли вокруг отца Феогноста молча, не пряча от него бесстыдных глаз, а сизые колечки дыма проплывали перед их лицами. «Господь мне помощник — и аз воззрю на враги моя! [181] — батюшка в ответ с укором посмотрел на прихожанок. — Нужно во что бы то ни стало вывести их из храма. Если над ними когда-то было совершено Таинство Крещения, то они должны последовать за Святым Крестом!»

Рассуждая так, протоиерей обеими руками взял с аналоя Распятие, благоговейно поцеловал его и, воздвигнув над головой, как знамя победы над силами адовыми, двинулся к выходу с пением:

— Всяких бед и козней вражиих избави ны, Кресте треблаженный, яко приемый благодать и силу от пригвожденного на тебе Христа!.. Благодать Твою всемощную подаждь нам, Господи, да последуем Тебе, Владыце нашему, вземши крест наш… Радуйся, честный Кресте, всерадостное знамение нашего искупления! [182]

Одержимые тотчас расступились, порочный круг разомкнулся, а после произошло нечто, никем доселе в Николаевской единоверческой церкви не виданное: образовав четкий строй, все они, будто военный легион, промаршировали за своим духовным вождем и наставником через распахнутые настежь двери, когда же тот довел их до самой церковной ограды, тем же строгим порядком вышли за ворота и сразу растворились в уличной толчее под грубые крики извозчиков, завыванье шарманки, под железный перестук рельсов и колес убегающего трамвая. Служки поспешно закрыли ворота, но отец Феогност еще какое-то время стоял на ступеньках храма, часто крестясь и шепча псалмы. Он не мог тотчас прийти в себя, душа оставалась смущенной и опечаленной: «Какая сумятица у меня в приходе!»

Утром следующего дня встречали Владыку. «Исполаэти деспота!» — тянул хор с особым усердием и трепетом каждую ноту древнего приветствия архипастырю: подтягивали как могли и прихожане. Мягкая ковровая дорожка тянулась к орлецу, а от него к праздничному аналою.

Митрополит благословил отца Феогноста и отца Антипу, был приветлив и ласков. Отец Антипа успокоился.

Во время первого обхода с окаждением за отцом Антипой увязался незнакомый рыжий кот, который путался в ногах. Отец иерей уже в алтаре пожаловался на него шепотом настоятелю:

— Не иначе свечницы новую мурку завели.

Отец Феогност ответил полушутя:

— Проверь-ка, батюшка, если живность мужского полу, пусть ее, если же, не дай Бог, женского, в алтарь не пускать — ни-ни!

Служба шла своим чередом, все было чинно и торжественно: во время второго окаждения окрыленный отец Антипа плыл по храму, помавая тяжелым, предназначенным для особо торжественных случаев, древним кадилом. Он единственный во всем причте был в состоянии удерживать его: кадило весило пуд, а богатырь отец Антипа надевал его на указательный палец. Храм наполнялся фимиамом афонского ладана. И вот в этой благодатной тишине храма стало явственно ощутимым присутствие уличной суеты, послышалась какая-то неуместная возня, раздраженное бормотание. Никто толком ничего не успел сообразить, как вдруг в толпе молящихся появилась откормленная собака! Люди расступились в растерянности — откуда она здесь, как можно?

«Это на митрополичьей-то службе! Свят, свят, свят Господь Бог Саваоф!» — ужаснулся иерей, но старался сохранять спокойный вид.

Как на беду, опять появился кот, и наглая тварь его почуяла. Кот, ища спасения, сиганул в приоткрытые Северные врата. Собака, влекомая инстинктом, погналась за ним — прямо в алтарь! Отец Антипа бросился вослед собаке, чтобы не допустить скверну в святая святых, но было уже поздно. Из-за алтарной преграды донесся злобный лай, кошачье шипенье и топот ног. Среди прихожан и причта царила гробовая тишина. Вот кошка с собакой выскочили уже из другой диаконской двери, а за ними — охваченный праведным гневом, уже за солеей настигший псину отец Антипа. «Ах, ты! Вон!» — он замахнулся на дерущихся тварей.