Джессика вздрогнула от его прямолинейности и резкости, но сдержалась.

— Какое-то время наша связь была идеальной. Она скучала, и ее отчасти развлекало то, что она учила меня, как быть приятным женщине в постели, а я был радивым учеником. Она научила меня механике интимного акта, главным образом стараясь предотвратить возникновение привязанности к ней.

— Однажды, приехав к ней, я нашел ее в обществе подруги, тоже куртизанки. Она пожелала, чтобы я проявил внимание к ним обеим, что я и сделал.

Ее руки обвились вокруг него, скользнули за его спину в узкое пространство между спиной и изголовьем постели.

— И скоро у меня вместо одной подруги появилось две, — сказал он. — Бывало, что она вообще не принимала участия в наших играх. Просто наблюдала. Случалось, что там были и другие мужчины, если у нее появлялась прихоть побыть сразу с несколькими.

— Господи! — прошептала Джессика. Ее глаза расширились и сверкали на бледном лице. — Почему ты продолжал к ней приходить? Почему не предоставил ей возможность наслаждаться без тебя своими низменными страстями?

— Куда мне было деваться? Вернуться домой? Там мое общество вызывало ужасное напряжение между Мастерсоном и моей матерью. Она терзалась, когда я оказывался дома. Но независимо ни от чего я всегда действовал согласно своей воле. В то время у меня почти никогда не проходило возбуждение, и в этом не было ничего чудовищного, Джессика. А постельный спорт обеспечивал массу возможностей, облегчавших жизнь.

Алистер говорил намеренно легким тоном, но она не могла не распознать бурлившие в нем эмоции. Джессика потерлась щекой о его живот, прижалась носом к тонким волоскам, покрывавшим кожу на животе.

— Мне не следовало сегодня слишком наседать на тебя со своими вопросами, — сказала она. — Прости.

Алистер фыркнул:

— Не могу принять извинения за самое огромное наслаждение, что ты дала мне.

Джесс высвободила руки из-под него, и они заскользили вверх по его телу.

— Это огромное наслаждение не последнее. Пока что это лучшее в твоей жизни. Именно пока что, — подчеркнула она, — и снова оседлала его бедра и обхватила его за плечи.

— Отныне я буду стараться дать тебе все большее и большее наслаждение каждый раз, когда мы станем заниматься любовью.

Он дернулся, потому что она осушила его до дна.

— Не сейчас, — сказала Джессика, прижимаясь губами к его уху. — Позволь мне удержать тебя. Я ведь обещала тебе это и выполню обещание. Тебе вовсе не обязательно использовать это орудие, чтобы показать, что ты чувствуешь ко мне.

Охватившее его томление было слишком сильным, чтобы пренебрегать им. Оно обожгло его глаза, и в горле у него пересохло. Алистер оперся руками о постель, чтобы не выдать их дрожи.

— Она была единственной женщиной, к которой ты что-то испытывал? — спросила Джесс, прижимаясь к нему.

— Ну, если тебе угодно это называть так.

— А как еще это можно назвать? Похотью?

— Понятия не имею. Знаю только, что это ничуть не походило на то, что связывает нас.

— Но ведь некоторые женщины любили тебя.

Это было не вопросом, а утверждением.

— Те, кто испытывал ко мне такие чувства, теперь горько жалеют об этом. Горечь перевешивает радость.

Кончики ее пальцев прошлись по его затылку, разминая напряженные мышцы.

— Ты не должен стыдиться прошлого.

— Но ты ведь не знаешь, что я делал.

— Я знаю тебя, люблю тебя и не буду раскаиваться в этом.

Алистер был напуган пробежавшей по его телу мощной судорогой. Джесс проникла так глубоко в него, могла видеть все, что происходит у него в душе, как бы он ни пытался замаскировать свои чувства.

Господи, он ведь вовсе не хотел, чтобы она настолько хорошо его понимала.

— Но ты и этого не знаешь, — сказал он резко.

— Тебе придется научиться доверять мне, Алистер, поверь мне на слово.

Джесс чуть ослабила объятие и отстранилась, будто освобождая его и давая ему возможность бежать.

И, сказать по правде, у него возникло такое искушение. Он совершал в свое жизни многое, что делало его неприемлемым… Да и само его происхождение делало его непригодным для нее. Джесс столько выстрадала, пока ее полировали и школили, делали элегантной и безупречной. А своим ухаживанием он мог бы уничтожить уважение общества, столь тяжело доставшееся ей. Если бы мог, он держал бы ее узницей в своей постели, не выпуская из нее, поскольку это было единственное место, где он мог заставить ее забыть все, кроме наслаждения, которое мог ей дать.