— Может, мы и дружили бы. — Его голос кажется безжизненным.

Я вскидываю голову, жду объяснений.

— Да только вы перестали приезжать! — с горячностью восклицает Динни. — Каково мне было, как думаешь, после всего, что я…

— После всего, что ты… что?

— После того, как мы все время были вместе, вместе росли… Вы взяли и просто перестали приезжать.

— Мы были детьми! Родители перестали нас привозить… мы мало что могли с этим поделать…

— Они вас привозили на следующее лето. И потом еще один раз. Я вас видел, хотя вы меня и не видели. Но вы ни разу не пришли в лагерь. Полиция наизнанкувывернула наш лагерь, трясли всю мою семью, когда искали этого парня. Все смотрели на нас как на преступников! Я уверен, что вашу усадьбу они не выворачивали наизнанку, так? Сомневаюсь, что у вас в оранжерее искали свежевырытую могилу…

Я смотрю на него молча. Даже не знаю, что ответить. Пытаюсь вспомнить, обыскивала ли полиция дом, но не могу.

— Сначала я думал, что вам запретили сюда приходить. Но вам и раньше всегда это запрещали, а вы все равно приходили, вас это не останавливало. Потом я решил, что вы, наверное, боитесь… может, не хотите говорить о том, что случилось. А потом наконец я понял. Вам было просто-напросто наплевать.

— Неправда! Мы были всего лишь детьми, Динни! То, что тогда случилось, было… неподъемным. Мы не знали, чтос этим делать…

— Тыи правда была совсем ребенком, Эрика Бет и мне было по двенадцать. Это не так уж мало. Достаточно, чтобы понимать, что такое дружба и верность. Вы же могли зайти… не умерли бы от этого… Хоть раз… Написать свой адрес, написать письмо…

— Я не знаю, — признаю я. — Я не знаю, как это получилось. Я… во всем подражала Бет. Я вообще плохо помню, что происходило потом, чем мы занимались. Я не знаю, когда и почему это вылетело из моей головы. Почти не помню, что происходило в следующие два или три лета. А потом мы перестали приезжать.

— Понятно, ничего удивительного. Если вы обе были в таком состоянии, ваша мать, должно быть, решила, что вам это вредит.

— Нам это действительновредило, Динни.

— Ну и ладно. Что было, то было. Теперь ни к чему это ворошить, даже если очень хочется.

— Мне это необходимо, — упрямо шепчу я. — Я хочу вернуть Бет. И хочу вернуть тебя.

— Тебе одиноко, Эрика. Мне тоже было одиноко, и долго. Не с кем обо всем этом поговорить. Видимо, надо с этим смириться.

— Чья это тайна, Динни, если не твоя и не моя?

— Я никогда не утверждал, что она не твоя.

— Моя и Бет?

Он только смотрит на меня, не говоря ни слова. У меня на глаза наворачиваются слезы, текут по щекам, неправдоподобно горячие.

— Но я не знаю, — повторяю я тихонько.

— Все ты знаешь. — Динни наклоняется надо мной. В тусклом свете мне отчетливо видны черные ресницы в оранжевом ореоле от печного огня. — Тебе пора, иди ложись спать.

— Не хочу. — Но он уже на ногах. Я вытираю лицо, замечаю, как покраснели и воспалились руки, вижу грязь под ногтями.

— Иди прямо так, в одеяле. Отдашь как-нибудь потом. — Динни сворачивает мою мокрую одежду, сует узел мне. — Идем, я провожу.

— Динни! — Я поднимаюсь, чуть покачнувшись.

В тесном пространстве фургона нас разделяют какие-то жалкие сантиметры, но он жутко далеко от меня. Динни останавливается, поворачивается ко мне лицом. Не могу подобрать слов, не знаю, что сказать. Я туже заворачиваюсь в одеяло, наклоняюсь к нему, нагнув голову, так что чуть не касаюсь лбом его щеки. Шагнув вперед, я кладу руку ему на плечо, упершись большим пальцем в жесткий выступ его ключицы. В таком положении я стою, сердце успевает стукнуть три раза, а потом чувствую, как его руки обхватывают меня. Я задираю подбородок, задеваю его губы своими и неловко тянусь к ним. Его руки стискивают меня крепче, у меня перехватывает дыхание. Если бы я только смогла, я остановила бы время, так, чтобы земля перестала вращаться, чтобы можно было остаться здесь навсегда и стоять вот так, в темноте, прижимаясь губами к губам Динни.

Он провожает меня до дома, прямо до парадной двери, и, захлопывая ее за собой, я различаю звук, который заставляет меня замереть. Журчит льющаяся вода. Этот звук разносится вниз по лестнице, отдается еле слышным эхом, и проложенные в стенах трубы отзываются душераздирающим воем.

— Бет? — окликаю я, стараясь, чтобы не клацали зубы.

С трудом стянув с ног набухшие сапоги, я прохожу на кухню, где горит свет. Бет здесь нет.

— Бет! Ты наверху? — кричу я, отшатнувшись от слепяще-яркого света, голова у меня разрывается.