— Знаешь, ведь вся эта история не забылась… Его родителям до сих пор больно. И нашей семье…

— Ты думаешь, я ее забыл? Или моясемья? Мне пришлось жить с ним бок о бок, каждый день, мучая себя вопросом, как все было бы, если бы я сам попробовал его оживить, чуть пораньше… Если бы мы все-таки отвезлиего в больницу.

— Но вы нам ничего не рассказали. Так и держали его у себя…

— Не держали.Мы за ним ухаживали.

— Вы держали его и позволили его семье, его родителямдумать, что он умер! Ты позволил Бет и мне думать, что он умер…

— Нет, я понятия не имел, о чем думали вы с Бет! Откуда я мог это знать? Вы сбежали,забыла? Вы сбежали и умыли руки! Вы ни разу даже не зашли узнать, что было после! Вы бросили меня с ним, а я… мы… сделали то, что нам показалось самым правильным.

На это мне нечего возразить.

— Мне было восемь лет…

— Ну, а мне двенадцать, тоже ребенок, а я был вынужден заставить своих родителей думать, что это я чуть не убил другого мальчика. Что это я нанес другому мальчику тяжелое увечье, повредив ему мозг! По крайней мере, мне казалось, что я выполнил свой долг. Сделал то, что мне казалось самым правильным. К тому времени, как до меня дошло, что вы никогда не придете, было слишком поздно что-то менять. Думаешь, все это время мне было очень весело?

У меня кровь отливает от лица, когда я слышу это. Я был вынужден заставить их думать…Воспоминание пробивается сквозь заслон в голове. Генри нагибается, смотрит на землю, подбирает камни, четыре, пять камней. У меня вода в глазах и в ухе, из-за этого неясный гул искажает голоса: Генри, дразнит Динни, выкрикивает обидные клички. Бет тонким голосом кричит: Перестань! Уходи! Генри, не надо!Генри продолжает: Сброд! Быдло! Поганый цыган! Бродяга! Грязная свинья!Выкрикивая, он бросает камни, замахиваясь от плеча так, как учатся бросать в школе все мальчишки, а девчонки никогда не могут. Каждый такой бросок мог бы отправить крикетный мяч далеко и точно в цель. Вспоминаю, как вскрикнул Динни, когда один камень попал в него, как схватился за плечо, морщась от боли. Я вспоминаю, что произошло.И вижу Бет, как она стояла в дверях, крича нам вслед. Вижу ужас на ее лице. Нет!

— Мне нужно идти, — шепчу я и, пошатываясь, встаю.

— Эрика, обожди…

— Нет! Я должна идти!

Как же мне скверно. Столько всего накопилось в душе и требует выхода. Я спешу, оступаясь, несусь к дому. Врываюсь в холодный туалет под лестницей — в нем от соприкосновения с ледяным сиденьем унитаза сводит ноги. Падаю на колени, меня рвет. Горло саднит, вокруг зловоние, но почему-то я чувствую облегчение. Я заслужила наказание. Мне кажется, что это и есть начало справедливого возмездия. Теперь я знаю, что изводило Бет все эти годы. Теперь я знаю, почему она так себя мучила, за что себя карала. Ополоснув лицо, я пытаюсь отдышаться, твердо встать на ногах. И холодею от страха — мне кажется, я знаю, какую кару она может определить для себя сегодня.

— Бет! — зову я, закашливаясь от боли в горле. — Бет, да где же ты? Мне надо тебе кое-что сказать!

На подкашивающихся ногах я обегаю одну за другой все комнаты первого этажа. Сердце трепыхается, голова идет кругом.

— Бет! — Я повышаю голос, почти кричу.

Несусь вверх по лестнице, заглядываю в ванную, мчусь по коридору к комнате Бет. Дверь закрыта, и я налегаю на нее всем своим весом. Внутри темно, шторы задернуты. И прямо передо мной то, чего я так боялась, что с ужасом представляла себе.

— Нет! — Я бросаюсь в темную комнату.

Моя сестра сидит на полу, ее лицо от меня отвернуто. В хрупкой руке зажаты ножницы с длинными лезвиями, вокруг растеклась темная лужа.

— Бет, как же это… — шепчу я.

В легких у меня не осталось воздуха, в моих венах не осталось крови. Я опускаюсь на колени, поднимаю ее, она нереально легкая, бесплотная. На мгновение я замираю, отупев от боли, и тут Бет поднимает ко мне лицо — глаза открыты, она смотрит на меня, и я от облегчения смеюсь.

— Эрика? — Голос у нее совсем слабый.

— О, Бет! Что ты наделала? — Я отбрасываю волосы с ее лица, и только тут до меня доходит. Она их отрезала, отхватила напрочь. Темная лужа на полу — ее отрезанные длинные волосы. Без них она кажется совсем девочкой, маленькой и беззащитной. — Твои волосы! — реву я, а потом снова хохочу и целую ее лицо. Она не навредила себе, крови нет.

— Я никогда бы этого не сделала… Я хотела, но… Эдди…

— Ты не хотелаэто сделать! Ты не хочешьэто сделать! Всерьез не собиралась, я знаю… — сбивчиво повторяю я. Я тяну ее за руки, слегка встряхиваю.

— Собиралась! На самом деле! — возражает она раздраженно, и мне кажется, что, будь у нее силы, она вырвалась бы из моих рук. — Зачемты заставила его все тебе рассказать? Почемуне послушаламеня?

— Потому что это должно было случиться. И случилось. Но послушай ты меня, Бет, ты слышишь? Это важно. — Я поднимаю взгляд, замечаю свое отражение в зеркале на туалетном столике. Бледная, словно привидение. Но в моих глазах — я это вижу — правда, готовая вырваться на волю. Я делаю глубокий вдох. — Бет, Генри не умер. Гарри— это Генри! Это правда! Динни мне все рассказал… Он не умер тогда. Они его отвезли к своему другу, чтобы оказать первую помощь, а потом много лет возили по разным лагерям. Вот почему его так и не смогли найти…