— Почему дико? Потому что он был твоей первой любовью?

— Да! — кричит она, и я отшатываюсь, пораженная ее признанием. — Просто… не связывайся с ним, ладно? Это выглядит почти кровосмешением! Это просто… неправильно! — Она пытается подобрать слова, разводит руками: — Мне это не по душе.

— Ничего неправильного в этом нет. Тебе просто не нравитсятакая возможность, вот и все. По-моему, ты все еще к нему неравнодушна, — спокойно отвечаю я, чувствуя, как сердце у меня выскакивает из груди.

Жду, что выражение лица Бет изменится, но оно остается прежним.

— Нам нужно уезжать, Эрика. Неужели ты не понимаешь? Мы должны срочно уехать отсюда и больше не возвращаться. Это лучшее, что мы можем сделать. Едем завтра же… — Ее голос набирает силу, в глазах застыло отчаяние. — И хватит рыться в барахле Мередит, плюнь на него, мы не за этим сюда притащились, на самом деле. Для этого можно нанять уборщиков. Ну, как? Пожалуйста, давай уедем!

— Я знаю, зачем я сюда приехала, Бет. — Я устала молчать и скрывать от нее свои мысли, устала ходить вокруг нее на цыпочках. — Я хотела, чтобы мы обе приехали сюда, потому что… Я надеялась, что тебе станет лучше. Потому что я твердо намерена найти то, что столько лет тебя мучает, Бет. Я хочу вытащить это на свет, чтобы… чтобы показать тебе, что это не так уж страшно. При свете дня все не так уж страшно, Бет! Разве ты не говорила этого Эдди, когда его мучили кошмары?

— Кое-что страшно,Эрика! Кое-что ужасно и при свете дня! — навзрыд кричит Бет, она словно потеряла голову от страха. — Я хочу уехать!Все, я уезжаю завтра.

— Нет. Ты останешься. Не уедешь, пока мы с этим не разберемся, чем бы это ни оказалось… Мы не уедем, пока не посмотрим правде в глаза!

— Ты просто не знаешь, о чем говоришь! — гневно бросает Бет. Внезапно она встает — потоки воды обрушиваются на пол ванной, — тянется за халатом и, нетерпеливо дергая, натягивает его. — Ты не можешь меня остановить, если я хочу уехать.

— А я не повезу тебя на вокзал.

— Поймаю такси! — шипит она.

— В Новый год? Здесь, в этой дыре? Удачи тебе.

— Черт подери,Рик! Зачем тебе все это? — рычит Бет; злоба полыхает в ее глазах, мешает говорить нормально. Ее крик отражается от кафельных стен и снова атакует меня.

— Я… я пообещала Эдди. Что тебе станет лучше.

— Что? — шепчет она.

Я тщательно обдумываю каждое слово, прежде чем снова заговорить. Вспоминаю, что увидела, когда вода Росного пруда сомкнулась у меня над головой.

— Скажи мне, что искал тогда Генри на берегу пруда, — прошу я мягко.

— Что? Когда?

— В тот день, на берегу пруда. В день, когда он пропал, а я плавала в пруду. Он искал что-то на земле.

Я слышу то ли вдох, то ли всхлип Бет. Губы у нее совсем белые.

— Ты же говорила, что ничего не помнишь? — спрашивает она.

— Я что-то вспоминаю. Немного. Я помню, как снова прыгнула в пруд, помню, как посмотрела на Генри, а он что-то искал на земле. И еще я вспомнила… — я делаю глоток, — я вспомнила, что у него шла кровь. Голова была в крови.

— Замолчи! Заткнись!Не хочу об этом говорить! — снова исступленно кричит Бет, зажимая уши руками, и трясет головой как безумная.

Я молчу, ошарашенно глядя на нее. Наконец она замолкает, хватает воздух ртом, грудь ходит ходуном. Я осторожно касаюсь ее руки, и она вздрагивает.

— Просто скажи, что он там искал.

— Да камни, конечно, что же еще! — Бет говорит совсем тихо, она сдалась. — Он искал камни, чтобы бросать.

С этими словами Бет отдергивает руку и выскальзывает из ванной в темноту коридора.

У меня бессонница. Я пробую сосчитать свое дыхание, потом пробую сосчитать пульс, но стоит начать подсчет, как пульс резко учащается, как будто эта процедура его пугает. Сердце частит, начинает болеть голова. Я так крепко зажмуриваюсь, что во мраке расцветают какие-то разноцветные фигуры, они еще плавают по потолку, когда я снова открываю глаза. Сегодня светит луна. Я засыпаю неглубоким беспокойным сном и, время от времени открывая глаза, вижу, как она беспечно переплывает из одного угла окна в другой.

Утром я чувствую себя кошмарно: совсем не отдохнула, голова налилась свинцом. В горле першит, больно водить глазами. Вчера ночью подморозило — Динни был прав насчет того, что могло бы случиться, останься я лежать на земле, пьяная и промокшая. Сейчас за окном густой туман, такой плотный и бледный, что я не могу определить, где кончается туман и начинается небо. Мы бежали, вот оно что. В тот день. Бет и я, мы бежали. Я вспоминаю, как выбиралась из пруда, торопясь что было сил и разбивая ноги о каменистый берег. Вспоминаю, как Бет схватила меня за руку, вцепилась пальцами, похожими на коготки птицы, и мы побежали. Скорее в дом, затаиться и сидеть тихо, пока не случилась беда. Или же так: скорее, пока никто не заметил, что случилась беда. Назад мы не вернулись, это я точно помню. Последнее мое воспоминание о Генри — он стоит на берегу пруда. Он шатался. Упал ли он в пруд? Не потому ли я в такой панике вылезла из воды? Не потому ли я твердила всем, что он был в пруду, и так настаивала на своем? Но Генри в пруду не было, а рядом с нами находился еще только один человек. Только один, кто мог бы убрать Генри, перетащить его куда-то, потому что — в этом я уверена — сам, на своих ногах, он уйти не мог. Его убрали куда-то так тихо, так тайно, что двадцать три года поисков ничего не дали. Но теперь я близка к разгадке.