Шрифт:
И Хасан, подняв руки, как это делали чтецы Корана, стал гнусаво читать, подражая их напеву:
— О друг мой Бишр, что у меня общего с мечом и войной — Ведь моя звезда ведет меня к наслаждениям и веселью. Не доверяй мне — смелость моя только в том, Что я доблестно назову себя трусом и в стычке, и в преследовании. И если я увижу, что показались язычники, Я пришпорю своего коня в обратную сторону. Я не знаю, что такое налокотник, что такое щит И не умею отличить шлем от нагрудника. И моя главная мысль, когда разгораются ваши войны, — Какую дорогу выбрать, чтобы спастись бегством.Протянув последние слова, Хасан снова смиренно поклонился хохочущему Бишру. А его спутник нахмурился:
— Ты остроумен, но подобные стихи недостойны араба, даже такого шута, как ты. Если бы я не гнушался тобой, тотчас ударил бы мечом, а так ты достоин лишь плети!
— Успокойся, Абу Разин, — недовольно прервал его Бишр. — Этот юноша — близкий друг Фадла ибн Раби, и, если пожелает Аллах, будет представлен наследнику престола. Не очень возносись над басрийцами, ведь никто не может умалить наши заслуги!
Абу Разин пробормотал что-то и, отвернувшись, зашагал к сходням, а Бишр, протянув руку Хасану, сказал:
— Если не хочешь ехать с нами, оставайся с миром, выпей и сложи новые стихи в нашу честь.
— Я сделаю это, Бишр, возвращайся с победой и привези дюжину черноглазых язычниц — они будут нашими райскими девами.
Абу Разин гневно обернулся, услышав слова Хасана, но потом, пожав плечами, велел своим людям поторопиться.
У ворот дома Халафа стоял холеный мул в богатой сбруе, а рядом с ним привязан маленький ослик. Из дома слышались голоса. Войдя, Хасан не сразу узнал рослого молодца, важно восседавшего на потертом ковре. Но тот, увидев Хасана, вскочил, потеряв свою важность.
— Брат! — удивился Хасан. — Ты похож на индюка, смазанного жиром. Уж не твой ли это мул стоит перед домом? Клянусь его уздечкой, он очень похож на тебя, однако отличается большим благообразием.
— Поистине, клянусь Всевышним, это мой мул, и мул почтенный, ибо на нем ездил раньше имам мечети, а еще раньше он был собственностью одной лютнистки-вольноотпущенницы, которой поистине будут отпущены все ее грехи за вольность ее поведения. Но она охрипла, потеряв голос от вина, и продала это достойное животное духовному лицу, чей дух не слабеет от вина.
— Где ты живешь сейчас? — перебил Хасан вычурную речь брата.
— Я нашел себе покровителя — Хусейна ал-Амири. Он живет в поместье возле Басры. А теперь ему захотелось лучшего поэта, и он жаждет, чтобы ты сложил стихи в его честь. Поедем, брат, у него много золота, а его повара заставляют вкусить при жизни райское блаженство.
Хасан рассмеялся. Ему стало весело, он уже отвык от острословия басрийских гуляк, и теперь с удовольствием слушал быстрый говор брата.
Вошел Халаф и с ним Абу Убейда, сильно постаревший с той поры как Хасан видел его в последний раз. Братья поднялись и усадили их на почетное место. Но тут же Хасан, подмигнув брату, спросил:
— О почтенные старцы, разрешаете ли вы недостойным грешникам пить вино и вести вольные речи в вашем присутствии?
Халаф вздохнул и сказал слуге:
— К еде подашь нам вина для этих безбожников, не то они опозорят нас, обвинив в скупости.
Хасан развеселился. Несколько кубков разбавленного розового вина ударили ему в голову. Отодвинув чашу с водой, где он сполоснул пальцы, и вытерев руки о поданное слугой полотенце, он вдруг опустил голову, закрыл лицо руками и запричитал:
— Горе, о горе жителям Басры и ее окрестностей, Солнце никогда уже не встанет над ними во всем своем блеске. Закатилось солнце разума и вежества, потемнели дороги, Нет больше с нами Халафа, его укрыла влажная земля.— Сохрани тебя Аллах, что ты говоришь?! — крикнул Абу Убейда, наклоняясь к Хасану. — Разве тебе не известно, что это — плохая примета? Ты ведь оплакиваешь живого человека, и это может повредить ему!
Халаф укоризненно покачал головой:
— Что ты, сынок, разве ты хочешь моей смерти?
Но Хасану было весело, и брат хохотал, ударяя себя по груди, увидев, как забеспокоились старики.
Халаф нахмурился, и Хасан немного пришел в себя:
— Я хотел посмотреть, проникают ли в душу мои стихи, — стал оправдываться он.
— Проникают, проникают, да проникнет беда тебе в кости, — сердито сказал Халаф, но Хасан видел, что тот едва сдерживает улыбку. Налив полные чаши, он подал брату одну, другую выпил залпом, не долив воды.