— Что же это за тварь? — удивленно спросил проповедник.

— Неужели ты не знаешь животного по имени кабш-баран, такая тварь бывает и рогатой, и безрогой, она то покрыта шерстью, то ходит в чалме.

Проповедник побагровел:

— Откуда ты, негодяй? Я прикажу стражникам отрубить тебе голову, бросить в подземелье…

— Ты вспотел, — перебил его Хасан, — и сам опроверг свои слова.

Отстраняя протянутые к нему руки возмущенных чалмоносцев, Хасан вышел к воротам и, сев на мула, крикнул Кабшу:

— Мы встретимся в геенне огненной, о почтенный старец.

— Ну, куда теперь? — спросил брат, когда они отъехали на порядочное расстояние от мечети. — Клянусь бутылкой, я вспотел от страха не меньше, чем в день Страшного Суда!

— Куда же, как не к твоему щедрому Хусейну ал-Амири — ведь кошелек и все его содержимое мы оставили у Зары!

— Что ж, добро пожаловать под сень достойного аль-Амири! Я скажу ему, что поэта твоего ранга не пристало вознаграждать меньше, чем по десяти золотых за бейт.

— Не много ли? — усомнился Хасан. — Вряд ли он даст столько!

— Даст и больше, если постараешься. Тогда не забудь уделить мне мою долю за посредничество, и не обвесь, ведь Аллах в Своей Святой Книге сказал: «Горе обвешивающим!»

Братья приближались к поместью аль-Амири. Издали виднелись пальмовые рощи, белые стены дворца.

— Камень для облицовки привезли с севера, а всю утварь изготовили мастера из Исфагана — мать аль-Амири родом оттуда.

Хасан почти не слушал брата, он вглядывался в показавшиеся вдали стремительно приближавшиеся фигуры.

— Вон тот, пожалуй, сам хозяин, — сказал он наконец.

Всадник на сером коне отделился от остальных и направился к ним. Шерсть коня лоснилась словно драгоценный атлас, длинный хвост и пышная грива сверкали на солнце, как покрытые снегом вершины гор Курдистана, которые Хасан видел во время своих скитаний еще с Валибой. На сбруе вспыхивали разноцветные искры драгоценных камней.

На всаднике простой темный плащ, подчеркивающий блеск золотых ножен кинжала. «Настоящий араб, не скупец и не торговец, — подумал Хасан. — Мне нетрудно будет написать хорошие стихи в его честь».

— Привет тебе Абу Али, в нашем доме, — сказал аль-Амири, подъехав к Хасану, — Тебе будет оказан должный почет, а ты окажешь нам честь, остановишься у нас.

— Для меня будет честью воспеть достойного отпрыска славного племени Бану Амир, — ответил Хасан.

Когда братья после церемонного приема, устроенного в доме аль-Амири, очутились в отведенных им покоях, Хасан толкнул брата в грудь:

— Ты, сын греха, куда ты привел меня и как удерживаешься на грани дозволенного и запретного?

Смиренно опустив глаза, тот ответил:

— Я молюсь Всевышнему, а пью в соседнем монастыре, где монахи изготовляют отменное вино. У христиан тоже немало хорошего, о брат мой!

— Я пробуду здесь не больше недели. А теперь не мешай мне, я хочу начать работу.

Разложив перед собой привезенные из Басры стопы дорогой бумаги, чернильницу, калам и песочницу, Хасан задумался. Аль-Амири понравился ему, он напоминал Аштара, но без его грубости и бесцеремонности, и заслуживал достойных строк, тем более что плата, конечно, будет достойной. Проклятое ремесло — сложение стихов! Хороший кузнец работает руками, а поэт должен тратить кровь сердца, оставлять на бумаге частицу самого себя, пока не растратит силы, разменяв золото таланта на гроши слов! Хасан усмехнулся: надо запомнить это выражение, оно еще пригодится, но не теперь. Стихи в честь аль-Амири надо начинать, как полагается по обычаю, с вукуфа:

Как говорил Хасаф: «Хорошее начало — половина дела». А начало, кажется, неплохое, и рифма выбрана удачно, звонкая и торжественная. Дальше будет так:

Строка за строкой ложились на желтоватый лист. Хасан писал сразу набело, не зачеркивая — сегодня работалось легко, и, кроме того, жалко бумагу — денег больше нет, и здесь ее не достанешь.

К вечеру он написал около пятидесяти бейтов и, отказавшись от ужина, лег спать. Так прошло четыре дня. Наконец касыда готова. Хасан несколько раз перечитал ее. Она понравилась ему, хотя вообще он не любил писать в таком стиле. Наконец Хасан дал стихи брату. Прочтя их, тот вздохнул:

— Да, мне никогда не написать так, как бы я ни старался. А ведь ты ни разу не посмотрел в записи каких-нибудь старых поэтов — все придумал сам, но при этом не отступил от правил. Такие стихи стоят больше, чем десять золотых за бейт!